ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ВЕРГ

      Между работой и выступлениями в четырех барах я успевала писать первую часть трилогии «Мой личный сорт анархизма», которую уже никто и никогда не увидит. После писался роман «Лоботомия», о котором знают только самые любопытные; а дальше: вторая часть трилогии, и роман «Дом, в котором жила бы Эля», и…               До третьей части трилогии было далеко: я была уверена, что это дилогия, которая закончилась логично. Так логично, что я должна была умереть и больше не жить никогда, ни в каких перевоплощениях и ни в каких других мирах.               Ада и Лада, мои главные героини, не сдались системе и выбрали смерть, как освобождение от мук, абсурда и нелепости бытия.               А без желания освободиться от абсурда и нелепости бытия — подобного финала для своих персонажей не создать.               Больше нечего было сказать миру, кроме как: быть абсолютно честной с собой и другими и жить здесь — нельзя.               В какой-то момент я даже заболела — простудилась ни с того ни с сего, впервые взяла официальный больничный и лежала в комнате, листая очередную книгу Сартра.               Всё тлен. И лишь искусство ещё имеет смысл. Но ты поешь чужие песни и публикуешь свои тексты в Интернете — какое тут искусство?               Хотелось температуры под сорок, чтобы сгореть в ней вместе со своим искусством. А вместо этого были только насморк, недомогание и мигрень.               От мыслей о суициде останавливало только то, что история Ады и Лады закончилась, и я не видела продолжения; а вот со своей историей было непонятно: что будет дальше? Оттого и интересно остаться, чтобы посмотреть и принять участие.               Через пару дней я получила сообщение от Иры о том, что она и Макс едут в Салаир, так как купили дом и намерены прожить в нём до самого января. Почему? Потому что они так решили – и больше ничего.               Только намного позже нам стало известно, что жить в Питере им становилось невыносимо: они разочаровались в городе и хотели вернуться назад. Но вернуться назад значило — проиграть и сдаться, а сдаваться никто не хотел.               Когда Ира приехала, мне нужно было попасть на почту — получить какую-то безделушку или отправить — не так важно. Важно то, что по пути до почты мы придумали новую историю, которая не дала мне умереть.               Грязный тротуар, заросший травой и присыпанный осенней листвой, холодный ветер и мой насморк — не давали мне полноценно жить и чувствовать что-то, кроме усталости от жизни.               Каблуки наши стучали на всю улицу, и лишь редкие машины глушили это цоканье в шуме разбрызгивающихся луж.               — А что если написать как будто бы о нас? Но мы живем в одном доме, где-то в глуши, как одна семья, — рассуждала Ира.               — Семья, как у Чарли Мэнсона? — на полном серьёзе переспрашивала я, учитывая разные характеры и темпераменты всех, кто смог бы ужиться в одном доме только со мной одной.               Без всяких сомнений, моё воображение вырисовывало секту, партию, мафиозный клан — что угодно, но не семью. Семью я возглавить не могла: это скучно, а какую-то банду — запросто.               — Это маньяки опять твои? — переспрашивала она и сердилась, что я перебиваю, не дослушав до конца.               Ира прекрасно знала, как и насколько тщательно мной исследовались маньяки в определенный период жизни: мне очень хотелось знать, что происходит в голове таких людей. Зачем? Потому что я не собиралась после юрфака тратить жизнь на скучные бумажки, договоры и прочее. Маньяки были интереснее. Впрочем, эти знания пригодились, как только я стала заниматься литературой полусерьезно.               — Но там интересная философия, — пустилась я было в объяснения, а Ира даже не думала слушать и продолжала:               — А главная героиня будет говорить так же растяжно и в нос, по-наркомански, как ты сейчас, — смеялась она.               Насморк и в самом деле не давал мне нормально говорить; в какой-то момент даже казалось, что слух решил меня покинуть: я едва слышала себя, но хорошо слышала Иру и всё, что происходило вокруг.               — О, этот ужасный насморк, — проговорила я, закинув голову, глядя в небо.               Умирать в температуре расхотелось. Хотелось снова дышать свободно, но чёртов дождь портил настроение — в такую погоду только болеть, хандрить и думать о своей никчемности и тлене бытия.               — И звать её должны так же просто, как тебя… Как Нелю… Может, оставить Нелю? А, нет… Неля уже есть в «Анархизме»…              Ире дождь казался сущей ерундой после питерских ливней, она была увлечена идеей, потому что ей хотелось читать что-то новое с пылу с жару.               Как бы ни складывались наши отношения, что бы ни случалось между нами — она оставалась моим лучшим читателем. Ведь только так можно было отследить все мои эмоции, чувства, мысли — изучить ещё больше и втереться в доверие.               Рассуждения её, тем временем, становились заразительными, и я уже представляла полузаброшенный дом где-то в лесу.               Дом непременно двухэтажный, построен в расцвете девяностых. Герои примерно нашего возраста. Музыканты? Поэты? Писатели? Кто-то должен быть старше и собрать их всех в одном месте. Старше настолько, что внушил им всем это хиппарское поведение.               Как писать от лица героя, который старше тебя лет на десять? Хватит ли у меня знаний и сил? Они не признают реальность. Они оторваны от реальности. Сколько их? Как познакомить с ними читателя? Подобную книгу я читала весной: «Дом, в котором…». У них будут клички, они отказались от имён. Должно быть что-то сибирское, настоящее. Снег. Сугробы. Шаман?               Вечером в чате с друзьями мы решили, что главную героиню будут звать Элей, но первая глава началась вовсе не с неё.               До четвёртой или пятой главы я понятия не имела, о чём и о ком пишу; пока один из персонажей не упомянул подвал. В этот момент не осталось никаких сомнений: чья-то история ведёт меня и требует того, чтобы я её рассказала.               История стала интересна всем: знакомым и новым знакомым, родителям, коллегам — я болела ею и думала только о ней, не замечая ничего вокруг. Рабочие процессы или встречи с друзьями, наши песни по клубам — всё это было не жизнью, а фоном, а вот чужая история, которая нашла меня и хотела стать книгой, — становилась жизнью.               — Какая нахрен репетиция? У меня новая глава, я не буду учить эту хрень… И вообще, знаете, что? Вы будете играть, а я только петь, а для этого мне репетиция нафиг не сдалась, — сказала я в какой-то момент своей группе, и им оставалось это только принять.               История Эли (или сама Эля?) оставляла меня без сна до четырёх утра, присылала невнятные сны или не менее абсурдные ситуации и разговоры в реальности; заставляла делиться своим прошлым, которое я хотела забыть, забирала его себе и превращала их в свои истории. А ещё: возвращала меня к забытым знаниям истории.              — На юрфаке было пять или шесть исторических дисциплин, в итоге: я знаю таблицы Юстиниана, династию Романовых, все русско-турецкие войны, но не знаю: что было в девяностые, которые были вот тут… В детстве! Мне нужны живые и выжившие люди оттуда, — говорила я друзьям, которые в свою очередь говорили, что я слишком серьезно стала относиться к своему писательству и совсем забросила музыку.               Долгое время мне было плевать на их ворчание: пока проект мне не надоедает — я чувствую жизнь внутри себя. И больше всего меня пугало, что я скоро разочаруюсь.               Примерно через год это разочарование произошло. Я зашла в тупик — сюжет становился банальнее некуда. А банальность — это то, чего я боюсь чуть больше, чем разочарования.               В какой-то момент мне показалось, что друзья правы: я забросила не только музыку, но и всю свою жизнь, вплоть до того, что набрала где-то с десяток лишних килограмм, забила на волейбол, которым успевала заниматься хотя бы пару раз в месяц, перестала встречаться с большинством знакомых… И из жизни некоторых я исчезла почти на год, а то и на два.               Нужно было остановиться. Типичные архетипы, с предсказуемыми причинно-следственными связями — должны были побыть без меня какое-то время, чтобы я вернулась с новыми идеями.               — Все встречаемся у нас, Нелька наконец-то выползла из своей норы, — объявила в общий чат Ира, которая вновь оказалась в Салаире вместе с Максом в этот день.               Из своей норы я выползла в запой с друзьями на несколько дней.               Временами мы не понимали, какой день недели и где мы сейчас – у Иры и Макса в Салаире или в Кемерово у Верга. У нас совпали графики отпусков и всевозможных выходных.               В периоды просветления я пыталась писать стихотворения, потому что мне казалось, что вот-вот напишется шедевр.               Шедевров не получалось. Выходило что-то вроде:               «…а ты здесь кто?!        Мусор. Пища для пламени —        Нет у тебя ни флага, ни знамени,        Всё чужое, не тобой придумано.        Выгори и умри».               Где-то в питерской барной поэзии подобное зашло бы публике, но тогда мы не были знакомы и со сцены я умела только петь.               Стихи с наслоением философских объяснений пьяным друзьям — лучше не придумать. А друзья соглашались абсолютно со всем и подкидывали новые философские наслоения, а ещё — сравнивали тексты с текстами Летова, чей голос почти постоянно доносился из колонок, кроме тех моментов, когда мы сами брали гитары и пытались петь его же песни на свой манер.               И все прекрасно знали, что рано или поздно поплатятся за этот алкомарафон и потом узнают себя в моих текстах — потому многие предпочитали вести себя максимально сдержанно или не приходить вовсе.               — Ты вообще пьянеешь когда-нибудь? — всегда спрашивала Мирослава и наливала ещё.               Никогда.               — Сколько надо выпить, чтобы такое сделать? — задавалась я вопросом, когда кто-нибудь из них в лучшем случае — писал бывшим, в худшем — попадал в мусарню.               Кому-то хватало бутылки вина, кому-то – весь бар. Мне не хватало даже всего бара — это меня усыпляло. Безумные поступки я всегда предпочитала совершать в трезвом состоянии, чтобы чувствовать импульс, волнение и вообще весь спектр эмоций.               Через несколько дней мне позвонили родители и сказали, что уезжают отдыхать в Алтай дикими туристами, брат был в каком-то походе со своим тренером карате. Дом мой.               Не то чтобы мне хотелось собрать в доме своих друзей, но это была отличная возможность вывести их из запоя.               Почти ничего не придумывая, я сказала, что мне пора возвращаться домой, к трезвому образу жизни: смотреть за садом и прочим хозяйством родителей, а заодно — продолжать работу над книгой «Дом, в котором жила бы Эля».               В первый день мой уход почти никто не заметил. На второй день мне позвонили и сказали, что идут ко мне: трезвые и без алкоголя в сумках — на такую встречу в родительском доме я была согласна.               Верг, Женя, Ира и Макс — нас было пятеро в тот вечер.               Самый трезвый вечер, который у нас только мог случиться: мы пили чай и кофе, я читала новые главы «Эли», мы вспоминали «Анархизм», Ира подмечала все совпадения с реальной жизнью, и лишь мы впятером в тот вечер знали: сколько и где правды, а сколько вымысла.               В перерывах мы выходили курить, так как я была против курения в доме родителей: прокоптили бы всю кухню и все комнаты, потому выходили на улицу, сидели на крылечке или уходили в беседку и продолжали свои разговоры.               Ближе к ночи я спрашивала: кто и где будет спать и будет ли вообще? В доме три комнаты, но по факту — две: в комнату родителей я никого впускать не собиралась.               Спать никто не хотел — нам было что обсудить, о чём поговорить, что вспомнить.               — …одно не помню: как мы познакомились с Вергом? У меня вообще иногда такое впечатление: он просто был всегда, — говорила я, разливая чай по кружкам.               — Не, ну мы давно знакомы, ещё до моего переезда сюда… — говорил Женька.               — Давайте, вспоминайте, я пока покурить схожу, — усмехнулся Верг и вышел.               Вспомнить мы не могли: у всех были разные воспоминания.               С Женькой они познакомились через Макса почти онлайн; с Максом он познакомился, когда тот ещё работал на радио и Верг приезжал покупать рекламу для отцовского бизнеса, а с Ирой он познакомился просто потому, что уже знал меня.               Как он познакомился со мной?               — Я же вас знакомил! — вдруг осенило Женьку.               — Разве? — всё ещё пыталась вспомнить я, и мне внезапно потребовались тишина и свежий воздух: слишком много суеты, шума и жара собралось на кухне от наших воспоминаний.               Во всяком случае, мне стало душно и жарко одновременно — я должна была выйти.               Ничего не говоря, я накинула куртку и вышла курить на крыльцо.               Зажигалка щёлкнула, дым вдохнулся и выдохнулся вверх.               Я смотрела в невероятно тёмное небо, припоминая бары и выступления, проматывая каждый такой вечер в своей памяти, в надежде вспомнить: как мы познакомились с Вергом?               «Он же ушёл курить!» — почти закричало что-то в моей голове, и это же что-то согнало меня с крыльца: зачем-то нужно было идти неизвестно куда.               Куда? Сад? Там было темно, и лишь окна соседского дома едва освещали узкую тропинку.               Тут же я поняла, что нас окружает тишина: дворовый пёс Чак, который обычно лаял, стоило Женьке, Вергу, Максу или Ирке выйти на улицу, — молчал. В бане, под одной крышей с которой гараж, — горел свет.               — Что за фигня? Кто его включил? — спросила я у открытого пространства и направилась туда.               Сердце внезапно заколотилось.               Нет, в наш дом не могли проникнуть воры, убийцы и прочие нехорошие люди: все в городе знали и до сих пор знают, чей это дом, но историй об отбитых сумасшедших в городе так же хватало – внезапно чьи-то соседи сходили с ума и убивали своих соседей или в лучшем случае обкрадывали. Редко, но такое бывало.               К тому же, рядом был пункт приема цветмета — а это значило, что местные алкаши и бомжи могли потерять страх и зайти в любой дом в поисках железяк.               «Наивные, мы с братом уже сдали всё, что можно было сдать», — усмехнулась я.               Прикидывая, что в гараже полно садового инвентаря, есть несколько топоров, и в конце концов — в доме друзья, которые точно не дадут меня убить, — я открыла дверь.               Свет на пару мгновений заставил прищуриться. А происходящая картина — оцепенеть.               Верг застыл, как и я. С веревкой на шее, стоя на одной из последних ступенек стремянки. Веревка уже была привязана к балке крыши гаража.               Почему я не заорала на него — понятия не имею. Возможно, потому, что всё, что я тогда смогла из себя выдавить, было:               — А… Позволь спросить, что ты делаешь?               Верг выдохнул и развёл руками: мол, неужели нужны объяснения и ничего не видно? Веревка, петля. Осталось оттолкнуться от стремянки.               — Нель, ты чего там? — на улицу вышла Ира; Чак мгновенно выбежал из будки и залаял так, что его лай подхватили соседские собаки; Верг в эту же секунду сбросил с себя веревку и поспешил спуститься вниз.               Оставаясь на пороге предбанника — я впервые не знала, что ответить, что сказать и как вообще реагировать на происходящее.               Пока Ира, не дожидаясь ответа, шла до меня, Верг оказался около и, приложив палец к своим губам, отрицательно покачал головой: мол, не надо говорить никому.               — Сними верёвку, — прошипела я, оставаясь на своём месте.               — Что тут у вас? — подоспела любопытная Ира.               — Да брат угорал: веревку закинул на балку и свалил к друзьям… Родители приедут – будет много вопросов, — отвечала я, наблюдая за тем, как Верг снимает веревку с балки.               За что я люблю и ненавижу своё писательство, так это за то, что врать на ходу у меня получается куда правдоподобнее, чем говорить правду.               Верёвку Верг снял и положил на место. Прошел мимо меня и тут же спросил у Иры:               — А у вас же на участке есть гараж?               Гаража у Иры и Макса не было, как и машины.               Ира что-то ответила, а меня распирало устроить скандал этому придурку, но я выжидала момент.               Впрочем, разговор должен был состояться этим же вечером, но разговоры больше не клеились. Вообще. Никакие.               Ира и Макс отправились к себе домой, а Верг и Женька остались в доме до утра на кухне. О чем они говорили — меня уже мало интересовало: я знала, что с Женькой они могут проболтать сколько угодно и вряд ли кто-то из них при этом отправится к петле.               — На ключ меня этот закроете и положите его на подоконник, окно у меня будет открыто, — сказала я, прежде чем уйти в свою комнату.               Уснуть у меня не получалось: я думала о том, что увидела; что было бы, если бы я не вышла и не увидела свет? Что произошло бы потом? Но самое главное: почему он вообще решил это сделать?               В пять часов утра под слова: «Нельку разбудишь, тише ты дверями», — меня закрыли на замок, положили ключ на подоконник и исчезли, а я выдохнула и провалилась в сон.               В обед меня разбудили мои же собственные слова из сна:               — Нифига ты смелый!               Я открыла глаза и вспомнила: Верг сам подошёл со мной знакомиться, после того, как я выступила и спустилась в бар.               — Привет, познакомимся? — прозвучало почти у меня над ухом.               Я обернулась, смерила его взглядом, как делала обычно со всеми, кто пытался подкатить, а подкатить пытались лишь те, кто оказывался в баре впервые: остальные прекрасно знали, что я ни с кем не знакомлюсь, и если человек этого не понимал — вокруг меня мгновенно образовывались Женя, другой Макс и Кирилл.               — Ого, какой смелый! — засмеялась я, увидев перед собой какого-то очкарика в классическом заношенном костюме, да ещё и с портфелем в руках.               — Очень хороший у тебя голос, — не отступал он.               — Да, я знаю. Что-то ещё? — а я искала взглядом в толпе Женю или Кирилла.                — А ты всегда такая грубая? — тут же выдал Верг.               — О, боже, — выдохнула я и наконец-то увидела Женьку, который как раз шёл к нам, и я помахала ему рукой, надеясь, что очкарик тут же отвалит.               Но в тот вечер, стоило Жене представить нас друг другу, Верг остался с нами навсегда.               — Только не говори, что ты уже успела его нахер послать, — почти смеялся Женя.               — Нет, мы говорили о музыке, — тут же ответил за меня Верг. — Давайте выпьем за знакомство? Ты что будешь? — обратился он ко мне.               — Воды, — не скрывая лицемерной улыбки, ответила я.               Воды я выпила всего стакан, дальше мы взяли вискарь с колой и ушли в глубь зала, чтобы нас никто не беспокоил.               Мы проговорили весь вечер, где выяснилось, что работа Верга связана с литературой и литературоведением, а ещё с философией и… В общем, нам было что обсудить, даже в тот момент, когда вискарь делал речь медленной и почти нечленораздельной.               Верг всегда отличался от нас, но у нас и в мыслях не было заострять на этом внимание: он просто старше, он просто работает где-то в крутом месте, он просто с нами, и мы к нему привыкли.               Утром я тут же набрала Верга, и вызов был принят мгновенно.               — Это что вчера, мать твою, было?! — тут же произнесла я в трубку.               — Я могу всё объяснить, давай встретимся, — ответил Верг. — Я ещё в Салаире, — добавил он.              Снять комнату в Салаире — весьма проблематичная затея, даже если ты богат, как Верг.               «К Ире и Максу он бы не пошел», — тут же сообразила я, потому что ему не хватило бы наглости.               — Где ты? — спросила я.               — На карьерах, — ответил он, и впервые за всё время общения я уловила его настроение: его не было, я говорила почти с мертвецом.               — У нас вдоль всего Салаира карьеры, — я одевалась впопыхах и думала о том, чтобы не опоздать, потому продолжала разговор.               — Церковь слева, внизу — две зеленые лужи, — почти механически отвечал он.               «Зелёнка», — мелькнуло в голове, но я тут же поняла, что Зелёнка или две купоросные лужи — находятся внизу и ехать надо в другую сторону, чтобы добраться до них, а Верг — к нему проще проехать по переулку, там — я знаю как пройти.               Мы были на этом карьере сотни раз, мы сидели на самом краю, смотрели на низкое небо, бесконечно говорили ни о чем и всегда были самыми счастливыми в эти моменты.               Мы — те, кого я туда приводила. Верга я не приводила туда никогда. Он сам нашел это место.               — Ого, самый высокий выбрал, — оставалось собрать волосы, потому я включила громкую связь, чтобы освободить обе руки. — Рассвет там хоть красивый был? — продолжала я. — Всё хочу выбрать летний день, съездить на велике и посмотреть, но никак не могу проснуться в такую рань.               Волосы еле собрались, оставалось обуть кроссовки, но Верг внезапно замолчал.               Я перестала дышать, чтобы услышать то, что происходило вокруг него. Не происходило ничего. Солнце в окне уже было полуденным. Ветер был слабым. Я представляла, как он стоит на самом краю, а за спиной — только примятая трава, пара кустарников и надоедливая… нет, мошкара на карьерах — большая редкость, как и прочие живые существа. Я слышала его дыхание и понимала, что ему трудно говорить, потому он молчал.               Кроссовки я едва зашнуровала, схватила телефон, ключи и побежала на выход.               Голодные куры и голодный пёс Чак проводили меня осуждающими взглядами, а пёс Тёма радостно стартанул со мной из дома.               — Да, — наконец-то ответил Верг. — Рассвет был очень красивый. Тебе стоит это однажды увидеть. Выбери время, — очень сдержанно заговорил он в тот момент, когда я закрывала калитку, чтобы её не разворотило ветром, если он станет сильнее.               — Оставайся там, я сейчас приду, — разговаривать дальше не было возможности, оставалось только надеяться, что Верг не совсем идиот, и хотя бы рассвет, который он видел, — что-то поменял внутри, и мысли о смерти стали приглушенными, но на всякий случай я сказала: — И не смей там убиваться! Это моё любимое место!               Стоило мне это сказать и сбросить вызов, около меня появилась машина, из окна которой донесся голос одноклассника Андрея:               — Лавицкая, ты куда так бежишь? Подвезти тебя?               В любых других ситуациях я бы послала его к чертовой матери, но в тот раз…               — О, как ты вовремя! Очень рада тебя видеть! К церкви меня отвези, — выдала я почти скороговоркой, усаживаясь в машину, прихватив с собой собаку.               — Умер кто-то? — спросил он, двигаясь с места.               — Пока ещё нет, но может… Долго объяснять, — отмахнулась я, понимая, что путь слишком короток для подобных историй.               — А слышала сегодня новость? Честер повесился… — не отступал одноклассник.               — Какой ещё Честер? — не понимала я, о ком речь.               — Ну, «Linkin Park», — продолжал он. — Сейчас включу тебе, — добавил Андрей и включил всем известную «Numb».               — Как так? — самый идиотский вопрос, когда узнаешь о чужой смерти.               Но произнесен он был мной вовсе не поэтому.               Машина остановилась, едва песня закончилась.               — Спасибо, — выдала я, выпуская Тёму на асфальт.               — Да не за что, — послышался за спиной веселый голос Андрея.               «Что таким, как ты, смерть? Не ты – и ладно?» — подумалось мне, но зацикливаться на этом не было времени.               Я шла по почти каменной дороге, пока наконец-то не появилась возможность уйти на поляну, а дальше — прямо, по высокой и темно-зеленой траве.               Тёма шел рядом, и лишь когда он понял, куда мы идем, — побежал вперед: он всегда приходил со мной к этому обрыву. Лай его разнесся эхом, когда он увидел Верга.               — Тёма! Тёма, это я, привет, — пока он пытался наладить отношения с моим псом, я прошла к обрыву.               Воздух был жарким. Мы никогда не были на этом месте в полдень. Я опустилась на траву и выдохнула.               — Что вчера произошло в твоей глупой бошке? — начала я.               Тёма прошел ко мне и уселся на коленки, Верг опустился рядом.               — Ты не поверишь, — начал он.