ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ИРА

      — Ты не поверишь, — говорила я в трубку, — Женька согласился поехать к вам в этот отпуск, — мне и самой не верилось, что я говорю о том, что случится через несколько дней, а не через пару вечностей.               Ира почти завизжала в трубку от радости.               — …так, жить будете у нас! Никаких гостинок, хостелов не снимайте! — она почти кричала в трубку.               С одной стороны, я была рада, что всё так складывается, с другой — я прекрасно понимала, в каких пьяных вечеринках мы погрязнем, если не снимем свое жилье и хотя бы пару дней не побудем вдвоем, без посторонних.               — Женя уже снял нам какую-то гостинку, поздно, — проворчала я, чтобы она ни о чем не догадалась. — Вечно всё решает за меня, бесит, — добавила я для большей правдоподобности.               — А где? В каком районе? — не сдавалась Ира.               — Где-то в центре, — устало отвечала я.               — О, там же дорого… — немного растерялась Ира.               — Ну, ты же знаешь Женю: пофиг, сколько стоит, если он этого хочет — он это получит, — я изображала усталость, как могла.               Женя сидел рядом и подавлял смех: мы оба выбешивали Иру своими прекрасными отношениями, где никто и никого не любит, а потому и не скандалит друг с другом.              У нас всегда было всё хорошо. Так хорошо, что порой мы устраивали друг другу искусственные драмы и скандалы, чтобы хоть что-то почувствовать.               Но не в этот раз. В этот раз мы решили устроить драмы другим. И у нас это уже прекрасно получалось.               После того, как Макс сбежал в Питер с Ирой, отыграв шикарную свадьбу в Гурьевске, он недолго проработал звукачом на радио, а потом настал кризис 2014 года. Макса сократили, и он ушел в продолжительный запой, подрабатывая то там, то сям. Ира тем временем ждала их первого и единственного ребенка.               Были скандалы, ссоры, которые не с кем было разделить, кроме меня. Звонки ночью, звонки утром, днем и вечером. Каждый со своей правдой. Один обвиняет другого. Не могли сесть за стол переговоров, как взрослые люди, и прийти к соглашению. Не хотели слушать друг друга. Слушала я, а потом писала и звонила, лишь бы помирить.               Зачем я это делала? Просто потому что хотелось контролировать: они без меня не могут. Даже теперь, когда создали семью.               Мне нравилось думать и знать наверняка, что Макса тянет ко мне, но уже слишком поздно: у него жена (моя лучшая подруга!) и ребенок, а у меня — Женька, который просто никому не позволит меня обижать.               Мне нравилось вселять ему чувство вины: ты сам мне не поверил, ты сам это выбрал, ты сам всё решил, а теперь — звонишь мне почти каждый вечер и жалуешься, в надежде, что я помогу и спасу.               Сколько же раз ты ещё обратишься именно ко мне, с надеждой в сердце и во взгляде!               А я иногда помогала и спасала, чтобы получить ещё больший контроль.               Но кто об этом мог знать, кроме меня? На меня никто и не подумал бы, ведь:               — Ой, Нелька, доброта твоя… — вздыхал другой Макс.               — Тебе не надоело вечно спасать этих придурков? — спрашивал Верг.               — Ваша дружба держится на твоем молчании, — всякий раз подчеркивала Мирослава и добавляла: — Один только скандал, и всё полетит к чертям!               Дель говорила, что:               — …добрее и милосерднее тебя — только моя кошка: играет с мышами вместо того, чтобы растерзать и сожрать.               И наконец Кирилл:               — Как ты пишешь такие страшные стихи с таким добрым сердцем?               Если в глазах всего скорпионария я выглядела как наивный добряк — то не оставалось сомнений: в глазах менее проницательных людей я была чуть хуже матери Терезы.               Так что, даже если бы я надумала убить эту парочку, — никто бы и не подумал, что это моих рук дело.               Я была тем самым соседом, который всегда здоровается, а остальные соседи и не думали, что он может забить молотком до смерти первого встречного.               Но, возможно, всё было не совсем так.               — Выбесила подругу… Довольна? — угорал Женя, как только я положила трубку.               — Мне её, правда, очень жаль, — ответила я, закуривая. — Она очень старается, чтобы быть счастливой, но не получается даже красивой картинки для окружающих, — продолжала я.               — Ну, сейчас-то у неё всё хорошо: своя фотостудия, квартира, участок за городом, муж, ребенок, — перечислял он, не без сарказма и искренней усмешки.               Ира ныла во всех чатах, как работа на себя её изматывает; как она тонет в кредитах и долгах и едва выгребает.               Но в то же время это выглядело так, будто она просто прибедняется: тут же были фото об ужине в ресторанах, поездках в соседние города, новая одежда, уход за собой и…               Она не вызывала жалости у тех, кто остался в своих городах и не уехал в одну из столиц.               Ей бы поверили, если бы она выходила просить деньги в переходы и электрички; а если у тебя, как тогда у Иры, есть достоинство, если ты на последние копейки купишь себе новую сумочку или сходишь в ресторан, а потом будешь говорить, что у тебя нет денег, — никто тебе не поверит, и никто не придёт на помощь.               Впрочем, у Иры и правда были только понты и совсем никаких денег.               — Ты прекрасно понимаешь, что она сейчас всем пытается доказать, что у нее всё получилось: она живет в Питере, у нее есть семья и бизнес — сдохните от зависти, все те, кто её травил и пытался сломать, — говорила я Жене.               — Всем плевать, у каждого своя жизнь, — ответил он, забирая мои сигареты со стола.               — Тебя когда-нибудь травили в школе? Обзывали? Подкарауливали где-то во дворах? — спросила я, прежде чем объяснить ему, чем Ира отличается от нас — тех, кого боялись в школе. Ну, или хотя бы не трогали, потому что:               — Ты ебанутый?! Это Лавицкая из 7 «В»! Ты их видел?!               Потому что ты из того класса, от которого отказывались учителя; из-за которых собирали на собрание всех учителей и всех родителей, чтобы решить: что же с нами такими делать и как жить дальше. А мы были настолько дружными, что даже удивительно: почему мы теперь почти не общаемся друг с другом?                — В первом классе двое попытались, но потом — мы стали лучшими друзьями до самого выпуска и до сих пор созваниваемся, — Женя рассказывал и едва улыбался тому, что проявлялось в памяти в тот момент.               — Ира перешла в нашу школу, и на нее сразу обрушились с травлей, — начала я. — Мы встретились в библиотеке: там прятались все, кто был подвержен подобному от своих и чужих одноклассников. Они туда не заходили: для большинства крутых и невъебенных было зашкварным зайти в библиотеку. А мне было плевать: я читала журналы, в которых меня потом публиковали; и вообще — мечтала стать журналистом…              — Так и чё ты не туда куда-то выучилась? — перебил Женя.               — О-о-о, — протянула я, едва не засмеявшись: — А потом мне понравилось петь, а потом — фотографировать и фотошопить, а потом — путешествовать. Ну и чего? Журналистом я побыла немного, и хорошо, что не выучилась: быстро разочаровалась. Я во всём быстро разочаровываюсь и бросаю… — разговор пошёл не туда, и я тут же вернулась к главной теме: — Ира привлекла моё внимание так: она сидела за столом с подшивкой журналов, солнце било ей в глаза, а глаза были такими красными и опухшими от слёз… и она так сдержанно всхлипывала, чтобы не привлекать к себе никакого внимания. И стоило нам встретиться взглядами — она мгновенно метнулась к выходу и побежала в сторону столовки.               — Вы познакомились, и ты стала её защищать, — со скучающим видом поспешил Женя закончить мой рассказ.               — За кого ты меня принимаешь? — засмеялась я и продолжила: — В столовке она сидела, как мышь, дальше от всех, а я просто наблюдала. Несколько дней. Не подходила и не спрашивала ничего.               — Значит, ты вытащила её из драки, — снова перебил Женя.               — Хах! Какой ужас! Не угадал, — смеялась я.               — Ну, удиви: неужели она подошла сама?               — Не-а, я вытаскивала её из тюрьмы, — всё ещё смеялась я, вспоминая школьную раздевалку.               — Чего?! — изумился Женька.               Это был целый квест: забрать свою одежду и остаться в живых.               Раздевалка выглядела как тюрьма: кабинки для каждого класса, разделенные сеткой рабица, железные двери, железные лестницы — железное всё.               Если ты напоролся на что-то и травмировался — это твои личные проблемы, а не проблемы школы.               Каждая кабинка запиралась на замок, ключ был у старшего дежурного в классе. Старшим дежурным в своем классе, конечно, была я.               Когда звенел звонок с последнего урока — мы как сумасшедшие бежали туда, сбивали друг друга, почти убивали друг друга, создавали давку, крики, визги, но точно знали, что живыми домой вернутся все. Никто не умрет в раздевалке.               Как старшему дежурному, мне нужно было дождаться всех, чтобы они забрали свои вещи, и я закрыть нашу кабинку на ключ.               Соответственно, никто не смел меня давить и убивать — ведь кто тогда откроет дверь, кто поможет сбежать с уроков, кто даст забрать одежду, чтобы сбегать в курилку? Перед главным дежурным расступились и кричали остальным:               — Э! Слышь, ты! Лавицкую нашу пропустил! Быстро!               Очень удобно, если ты никуда не спешишь, а если спешишь — передай ключ любому однокласснику, даже последнему распиздяю, и он будет беречь его как зеницу ока, ибо быть владельцем этого ключа — было круто.               Кроме того, в раздевалке было темно. Так темно, что тебя могли не увидеть и запереть. Или сделать это специально.               В тот день я забрала свои вещи из раздевалки и отправилась в спортзал, который был около столовки: то ли я хотела взглянуть на новые волейбольные мячи, то ли побросать с кем-нибудь мяч — уже и не вспомнить, но я точно после этого вернулась в раздевалку, так как забыла свой пакет со сменкой.               Закрывая кабинку на замок — я услышала громкий всхлип. Из кабинки младших нас на год, по периметру которой весели пакеты со сменкой, в углу кто-то сидел и всхлипывал снова и снова.               — Представляешь, она сидела и даже никого не звала на помощь. Сидела, ревела и ничего не делала. Если бы я не вернулась — её могли бы закрыть на всю ночь: тогда ведь не было ни камер, ни дотошных охранников — ничего, — я рассказывала это Женьке и не понимала: почему она выбрала тогда молчание, а не сопротивление и борьбу.               — И как ты её вытащила? Твой ключ подошел? — не терпелось ему узнать финал этой истории.               — Копия ключа обязательно была у классного руководителя, — объяснила я. — И её классная ещё была в школе: мы вдвоем вывели Иру на скамейку. Она задавала Ире вопросы: кто это сделал и как так получилось? А она продолжала реветь и мотать головой. Тогда училка обратилась ко мне, как к человеку из старшего класса, и попросила проводить Иру домой.               — Ты и проводила? — спросил он.               — Ага, — ответила я, закуривая очередную сигарету. — Она всю дорогу молчала. Впечатление было такое, что рядом со мной идёт напряженный недовольный ёжик. Я понятия не имела, о чем говорить, чтобы она снова не разревелась. Мы шли к красным дворам, и, когда я это поняла, задала тупой вопрос, мол: ты тут живешь? А она только кивнула головой. Около одного из подъездов мы остановились, она кое-как выдавила из себя: «Спасибо». А я сказала, что если она хочет: могу зайти за ней завтра, и мы вместе пойдем в школу. Видел когда-нибудь и радость, и страх в одном взгляде? Потом она мне призналась, что боялась: вдруг я поступлю так же — запру её где-нибудь или ещё что-то подобное выкину… Я ведь крутая, зачем мне, мол, дружить с такой, как она? И мы поклялись друг другу в дружбе навсегда, а если я что-то обещаю — всегда это выполняю.               — Ирка, которая сейчас на Макса кидается с битой, в школе была лошарой, — выдохнул Женька и добавил: — Поэтому она нападает на всех, кто пытается подружиться с тобой? Это ведь ненормально…               — Я обещала… — начала было оправдывать я её выходки, но Женя и слушать ничего не хотел.               — Девушкам держать своё слово — ни к чему, — сказал он и выбесил меня этим в пять секунд.               — Женская дружба — существует, — сквозь зубы и едва ли не по слогам произнесла я и добавила: — И свои слова мы тоже держим, потому и рядом мне нужны такие же люди: сказали — сделали.               — Неля… — он хотел сказать что-то ещё, а мне не хотелось спорить.               Я знала, что Женька против Иры и против Макса, но ничего не мог с этим сделать: их я знала дольше и больше, а его — лишь лет пять.               Разве же это срок, когда ты стремишься к вечности?               — Давай спать, а то нам через несколько часов ехать в Белово, потом в Новосибирск… Будь проклят транспортный коллапс в Сибири, — я просто говорила, забирала телефон и сигареты со стола, а потом внезапно вышла из кухни.              Мне было абсолютно безразлично, что Женя хотел сказать; я была уверена, что, если хотя бы несколько человек не врут друг другу и держат свои обещания, — мир не так ужасен.               Но время превратилось в петли, а в петлях — возможно всё: повторы, возвраты, разрыв, исчезновения, переплетения и всеобщая путаница.