ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ВАРЯ

      — Ты как будто очень пренебрежительно играешь со смертью, — говорила в трубке Ира. — Ты понимаешь, о чем написала?              Только она могла задать мне такой вопрос, потому что была той из немногих, кто знал, как я работала с текстом и как он ко мне приходил.              — Не совсем, — отвечала я, раскладывая вещи по местам, чтобы лечь спать. — Оно само пришло, я только записывала, и...              — И? — переспрашивала она.              — Я знаю, с чего это списала, но почему именно птица? Не знаю.              — Это похороны?              — Да, и довольно странные. С другой стороны, я хотела избавиться от воспоминаний о Варе, потому сохранила имя.              Ира тяжело вздохнула и наверняка не озвучила и половины того, что предшествовало фразе:              — Ты же знаешь, что твоей вины в этом нет, она сама...              — Ир, — выдохнула я, подавляя комок в горле.              — Сколько раз мы вообще с ней виделись? — продолжала Ира.              Но мне было известно только одно: я знала, что девочка была настоящим пластилином, потому легко поддалась моему влиянию, а я… Я видела и продолжала. А в напарники взяла себе, конечно, Иру, которая была безумно рада такому течению событий…              И теперь Ира говорила, что мы не виноваты, что мы не в ответе за тех, у кого нет своей головы на плечах. Но мы ведь знали, что её нет, и продолжали играть с девочкой в жизнь и смерть.              — Мы вдвоем её уничтожили! — наконец не выдержала я. — Уничтожили, понимаешь?! — и я бы закричала, но я находилась в доме родителей и не хотела привлекать внимание мамы и папы подобными выкриками.              Хотелось оставаться хорошей хотя бы для них, даже если это абсолютно не так.              — Было весело, никто не виноват, что она не умела веселиться и всё воспринимала... — но Ира будто была уверена… А может, и была уверена, что мы не виноваты. Мне оставалось только завидовать такой бездушности и полному отсутствию эмпатии. А ещё — ненавидеть её и себя за то, что произошло несколько лет назад.              К этому времени я вышла на улицу покурить, потому как понимала, что вот-вот сорвусь на крики. И крик не заставил себя долго ждать:              — Беспросветно весело! — перебила я. Громко. Выдыхая в небо.  — Всё, к чему я прикасаюсь — умирает! А я только наблюдаю! Понимаешь?!              — А сильные — выживают, — ответила она, как только я замолчала, опустившись на скамейку. Скамейка была под крышей, а на улице шёл дождь.              Воздух в Салаире во время дождя переполнялся озоном — бесконечно вкусный воздух, но я вдыхала дым сигарет и не понимала: почему я ещё живу, а такие, как Варя, — умирают.              Ира продолжала говорить о том, что в моём окружении только сильные; что я сама не буду общаться со слабаками и подпускаю к себе подобных лишь от скуки. Ей так хотелось в это верить; ей так хотелось считать себя сильной.              — Это мы-то сильные? — сказала я, как только у Иры закончились слова, а мои слёзы больше не могли оставаться где-то внутри. — Знаешь, почему знаменитые и успешные — знамениты и успешны? Потому что где-то-то в чём-то не получили любви и теперь — кому-то что-то доказывают. Ты доказываешь тем, кто травил тебя в школе, а ещё своим родителям и вообще всем, кто ставил на тебе крест, что у тебя всё хорошо: муж, сын, бизнес, Питер. А вот Женька….              Но про Женьку уже и говорить не пришлось: Ира вспыхнула за считанные секунды. Не понравилось ей такое веселье, которым мы обычно развлекались: найди ранку в человеке и расковыривай до огромной экзистенциальной дыры.              — …я делаю это потому, что мне это нравится! — и она могла скрывать себя за подобными словами от кого угодно, но не от меня.              — Ну, вот видишь, какая ты слабая, — заключила я и сбросила вызов.              Извиняться или оправдываться я, конечно, не собиралась: Ира знала, что завтра продолжится общение и жизнь, как будто не было этого ночного разговора. Мне и не нужно было оправдываться или извиняться с этими людьми — они просто принимали меня: Лавицкая может резко высказаться, назвать идиотами, но — это всё по любви. Не нравится — не общайся. Нравится — общайся. Обижаться можно бесконечно — Лавицкой всё равно (или она старательно делает вид, что ей плевать, а внутри раздирает подавляемая боль), она переживёт, а ты — вряд ли. Они уяснили это после третьей или пятой ссоры; другие — не уяснили и после десятой, потому растворились в небытие.              А Варя… Варя должна была бежать от меня и от всех нас не оглядываясь.              Ночь в Салаире становилась темнее с каждой минутой. Утром мне нужно было на работу, но я всё прокручивала и прокручивала в телефоне текст своего нового рассказа «Птица», о котором мы только что говорили с Ирой.              Не хотелось даже вспоминать, но вспоминалось: нас было четверо. Нам было весело; нас знали все, а она — приезжая; откуда-то с юга; и мы, конечно, привлекли её внимание.              Когда рядом нет того, кто может разгрести хаос, — я упорядочивала его так, что люди, внезапно для меня же самой, говорили что-то вроде: веди нас, и мы пойдём за тобой.              Но история учит: один неверный шаг, один неверный путь — и те, кто шли за тобой, — тебя же и уничтожат. Ты и только ты будешь виновна во всём, что с ними происходит.              Оставалось только научиться ледяному равнодушию Иры, но проблема в том, что огонь мне всегда был ближе. Согрею или сожгу, а может быть, сгорю сама — зависело вовсе не от меня, а от настроения внутренней стихии, которая манила и приманивала к себе многих, хотела я того или нет.              — Если мы к ней подойдём и подружимся? Сколько протянет с нами? — говорила мне на ухо Ира в тот вечер, указывая на столик в тёмном углу зала.              За столиком сидела одинокая блондинка с собранными в мышиный хвостик волосами. Она была в самой обычной одежде: футболка и джинсы, будто хотела слиться с повседневностью, чтобы никто её не заметил, чтобы никто не подошёл и не заговорил. Так у нас не одевались и не выглядели, если не хотели просидеть весь вечер в одиночестве.              А нам было скучно. Мне нужен был новый импульс вдохновения: новый человек, случайный разговор, необыденный случай на три минуты, звук, запах, цвет — что угодно или всё вместе.              И мы искали этот импульс, разглядывая людей в баре. Наконец мы остановились на этой девчонке. Она была слишком обычной для необычных нас.              — Если мы к ней подойдем, то сделаем её жизнь ярче минимум на этот вечер, — ответила я Ире и, не раздумывая, пошла к этой новенькой.              Шла я медленно, будто бы и не к ней вовсе, а просто так: оглядывала зал, искала знакомых — так было проще наблюдать: как она едва не вжималась в диван, как нервничала, пыталась на меня не смотреть и в то же время — смотреть. Так пытаются спрятаться от неизбежного, но потом — затаивают дыхание или резко выдыхают и… принимают.              — Привет. Свободно? — не дожидаясь ответа, я опустилась за стол — в том баре для меня всегда и везде было свободно, даже в чужом личном пространстве.              Восхищение и страх, радость и смущение — всё это я считала мгновенно.              «Интересно, как быстро я заскучаю с тобой?» — и задала себе только этот вопрос.              — Классно поёте, — еле выдавила она из себя, пытаясь отвести взгляд, чтобы не разглядывать меня, пока я так близко.              — Да, люблю поорать после работы, — ответила я и, понимая, что дальше речь пойдет о работе, тут же добавила: — Пойдём к нам, с остальными познакомлю.              Мне никогда не узнать, что она почувствовала в этот момент: может быть, только об этом и мечтала; может быть, даже не смела об этом мечтать; но я точно знаю, что она была безгранично счастлива.              Таких нужно вести за руку, и я повела; её дрожь едва не передавалась мне; ладошка её вспотела; она шла будто на пружинках; а дыхание было таким шумным, что я услышала бы его, даже если бы музыка в баре была чуть громче.              Варя меня знала и пришла в этот клоповник именно за этим — это я поняла лишь потом, спустя время. Варя была в этом баре не первый раз. Варя давно наблюдала за мной. Она сливалась с интерьером этого клуба, с толпой и прочими посетителями, оставалась невидимкой, и… Ждала, когда я увижу её и хотя бы поздороваюсь или мы хотя бы столкнёмся где-то в этом пространстве.              Всё это выяснилось очень поздно, когда ничего нельзя было вернуть.              — О, у Нельки новая подруга, Ирка, подвинься, — как всегда флегматично сказал Макс.              — Кстати, как тебя зовут? — обратилась я к ней.              — Варя, — чуть ли не опуская голову, произнесла она, мечтая спрятаться от взглядов остальных, которые рассматривали её, будто прикидывая: подойдёт она нам или нет, что она вообще умеет, в каких целях мы её используем, прежде чем назовём в доску своей.              — Варя, — повторила я, чтоб не забыть. — Итак, друзья, это Варя. Варя, это друзья: Ира, Макс и Женька.              — А её Нелей зовут, на всякий случай, — шуточки Макса за триста.              — Будешь что-нибудь? Нам бесплатно наливают, потому что мы тут бесплатно играем, заказывай, не стесняйся, — я посадила её рядом с собой, и получилось так, что Ирке пришлось пересесть к Максу.              И в самом деле — подвинулась.              И сказать, что Иру это бесило, — ничего не сказать. В это мгновение игра и началась. Неосознанно. Случайно. Вот только складывалось так, будто мы всё давно просчитали и только этим и занимались.              Чего больше всего на свете боялась Ира? Того, что её место рядом со мной займет кто-то другой, но, как выяснилось позже, — никакого места рядом она не занимала никогда. В тот вечер — мы всё ещё были лучшими подругами, названными сёстрами, не было никого роднее, и никто нам был не нужен.              Новеньким в нашей компании всегда приходилось больше общаться с Ирой, а я лишь модерировала этот разговор, останавливая Иру или продолжая действие.              Через несколько минут начались допросы. Кто она? Откуда? Как здесь оказалась? Почему именно здесь? Чем занимается?              Варя тем временем, отвечая односложно, боясь проронить лишнее слово — разглядывала меня. Мы же пели рок, потому образ у меня был настолько трешовым, насколько это можно представить: хотелось компенсировать свою скучную работу и уйти в отрыв. Чем больше меня что-то раздражало, тем агрессивнее был макияж, тем порваннее одежда, тем больше клёпок, цепей и прочего барахла. В обычной жизни я, конечно, так не ходила. Максимум — поддерживала все проколы в ушах, и то до поры до времени.              Мне и в голову не приходило, что кто-то однажды решит, что я так хожу всегда. И кто знал меня как библиотекаря — ни за что не узнал бы меня в этом образе.              Когда умеешь быть и невидимкой, и яркой звездой — никто ничего о тебе не узнает. Ты сама позже споткнёшься на вопросе: где же ты настоящая и как выглядишь, что чувствуешь на самом деле?              И как же ты будешь завидовать тем, кто с уверенностью сможет говорить о своих мыслях, чувствах. Тем, кто всегда был и оставался собой, а не делал видимость, не создавал образ, не надевал на себя маску за маской, броню за бронёй.              Только став наблюдателем — узнаешь себя и очистишься от всего, что было наращено на тебе годами — от омерзительного панциря, грязи и приросшей травы.              Варя была настоящей до встречи с нами.              — Варя, а ты чем занимаешься, кроме работы? — продолжала Ира свой допрос.              — Я пишу стихи, — ответила та.              — О, Нель, всё же это по твоей части, — Ира сделала вид, что поэзия — не её тема и она в ней ничего не понимает, лишь для того, чтобы Варя узнала, что и я пишу стихи.              — Прочитай что-нибудь, — попросила я, не надеясь услышать что-то стоящее, потому что Варя выглядела слишком мило и безобидно.              Но когда она начала читать, я услышала то, что как будто могла бы написать и сама, не трать я время на этот клоповник, этих друзей...              — Читай ещё, — просила я, а Варя еле стояла на ногах и читала, читала, читала...              Боль, ужас. Экзистенциальный кошмар. Одиночество в толпе. Отсутствие себя у себя. Крики о помощи. Она прятала это за красивыми образами. Она вытаскивала это наружу агрессивными образами. Её поэзия почти отрезвляла. Мне больше не хотелось разрушать себя; мне больше не хотелось находиться с этими людьми; мне хотелось уйти с Варей и говорить обо всём, что есть в её стихотворениях: так они были созвучны моему настоящему состоянию.              — А ты правда вот так страдаешь? — внезапно прервала её Ира.              Варя выдохнула, будто только этого и ждала — больше не читать, не обнажаться вот так перед всеми; ведь стихи — это такая личная материя, для таких, как Варя, которую не хочется показывать никому, если они действительно идут из души.              Я всё это понимала про неё, но почему-то не могла остановить себя уже через минуту.              Она не знала, что ответить, – смотрела и на меня, и на Иру; мы казались весёлыми, но в то же время грустными — чёрт знает, что она там увидела...              — Нет, это просто образы, — ответила она наконец.              — Просто образы, — разочаровано повторила Ира и взглянула на меня.              — Жаль... — ответила я и тут же добавила: — В смысле, хорошо, конечно, что не страдаешь, но от этого много искусственности, ненастоящего и непрожитого, потому и читаешь так, будто в школе около доски — не можешь прочувствовать и передать то, что написала. А стихи хорошие.              И что меня только дёрнуло сказать ей это? Я ведь прекрасно знала, что ни один вменяемый автор никогда не признается, что его текст — отражение его состояния, обязательно сошлётся на лирического героя. Обязательно. Если только он не шарлатан.              Просить читать ещё — было уже бессмысленно, к тому же подошёл другой Макс и напомнил, что пора вызывать такси и ехать к Вергу: завтра рано вставать, чтобы добраться до дома.              Чем обернутся мои последние слова для Вари — я не знала и вырвалась в Кемерово уже только через три месяца, когда её не стало. Меня встречал совершенно другой человек. Варя поверила в мой образ и потеряла себя.              «Вспомни. Мы вдвоём её уничтожили», — буду потом писать я стихотворение Ире.              «Я не видела, чтобы так разрушали свой мир до пепла», — напишу я ещё позже Ире.              А в тот вечер все эти драмы и трагедии были так далеко, что мы бы и не поверили, что они могут случиться, будь у нас возможность заглянуть в будущее.              Варя пыталась нас впечатлить – пила с нами на равных. Проблема была только в том, что все мы планировали уехать к Вергу, а вот ей — пришлось добираться домой одной. Мы могли поступить, как и предлагала мне изначально Ира:              — Да ладно, она сама доберется!              Но я пламя, и я хотела согреть, а не обжечь.              Такси Варе я вызвала сама и отправила с ней Кирилла:              — Проводишь девушку и вернёшься к нам, ты самый трезвый. И не приставай там! А то знаю я тебя!              — Ну, Неля! — возмущался он больше тому, что ему запретили приставать.              Остальные провожали их смехом и пожеланиями о счастливом пути и скором возвращении Кирилла к нам.              Варя почти спала, когда я усаживала её в машину.              Я и не думала, что наши пути пересекутся когда-то ещё. Мне было достаточно впечатлений для образа Сабли в «Дом, в котором жила бы Эля». Мне было достаточно информации о том, как обычно ведут себя те, кто добирается до халявной выпивки, в крутом баре и с крутой компанией. Я была уверена, что Варя просто одна из них.              А всё оказалось намного сложнее.              В какой-то из очередных дней, когда мы должны были выступать, — я выехала из Гурьевска слишком рано, послав к чёрту все дела и дедлайны: сбегала и не хотела ничего решать. Телефон Вари нашёлся в книжке сам собой: я почему-то вспомнила о ней, вспомнила, как она смотрела на меня; как пыталась впечатлить, и… Мне захотелось, чтобы она увидела меня без грима: сходить с ней в кафе, выпить кофе — познакомиться по-настоящему, без масок.              Я набрала номер, и вызов приняли спустя три гудка.              — Неля! Привет! — будто ждали всё это время: так радостно звенел её голос.              — Привет, — выдохнула я. — Не хочешь встретиться? Я буду в городе… — я назвала ей время прибытия автобуса на автовокзал Кемерово, и она мгновенно согласилась меня встретить.              Мне было известно, что стоит за таким быстрым согласием: перенесённые личные дела и планы на другой день, изменение всех планов дня, отложенный завтрак или обед, непредвиденные траты, быстрое мытьё головы, накладывание макияжа — на всё это она готова была пойти ради встречи со мной, и… я была в восторге от себя.              Автобус ехал по трассе, над нами лился дождь, я слушала музыку и пыталась читать книгу, которую никак не могла прочесть на протяжении семи лет. Шёл две-тысячи-какой-то-год, и я не знала, что пройдёт ещё примерно столько же лет, когда я прочту её в автобусе по пути на концерт Глеба Самойлова, потому что автобус сломается и мы потеряем примерно полтора часа жизни, а я наконец-то прочту и пойму, что оно того не стоило.              Книга казалась скучной – я то и дело прерывалась на смс-сообщения, на записывание пришедших в голову строк — что угодно, но не чтение.              Наконец, мы въехали в город. И он казался пустым и бездушным, злым и чёрным, ничего хорошего не предвещавшим.              Ничего хорошо и не произошло.              Варя была страшной. С первой секунды мне стало понятно, что пить кофе в кафе с этой новой Варей — мне не хочется. Не хочется её узнавать. Не хочется быть с ней без маски. Ту Варю — я так и не узнаю никогда. На свет вышла совсем другая.              Пирсинг на губах, зелёные волосы, чёрные круги под глазами от недосыпа и от дешёвой косметики.              Если подобное я делала для фотки и сцены, то она решила так жить.              — Еле узнала, богатой будешь, — буркнула я, проходя через рамку в автовокзале.              — Как добралась? — и голос её стал совсем другим: выцветшим, осипшим…              Звенел от радости он лишь тогда, когда я ей звонила — было там ещё что-то живое в эти минуты; но стоило нам встретиться вживую — она уходила в придуманный образ.              «Где твои крылья, которые нравились мне?» — хотелось пропеть, но Варя бы этого не поняла, потому что я ничего не говорила ей, кроме того, что она плохо читает собственные стихи.              Позже мне стало известно, что бухала она беспробудно, а стихи – превратились в невнятные верлибры, которые можно было понять, только если страдать, как Варя. И страдать никто не хотел.              Наконец в какой-то из дней я устала наблюдать за её саморазрушением и спросила, надеясь, что она задумается и что-то изменит:              — Зачем ты это всё? — спросила я.              Она растерянно посмотрела на меня — ту, с которой она всё это срисовала; на ту, которой она хотелось нравиться; на ту, в которой она искала понимания, защиты и дружбы.              — Чтобы стихи были настоящими, — ответила она не менее растерянно и тут же напомнила мне ту нашу первую встречу и мои слова.              Стоит ли говорить, что с тех пор я редко высказываю мнение, когда меня спрашивают о своем творчестве знакомые? Только если мне абсолютно безразлична их дальнейшая судьба и они точно меня никогда не послушают.              Нельзя сказать, что мы подружились. Оказалось, что, когда рядом со мной находится человек, который превращает свою жизнь в дерьмо, у которого нет своего внутреннего стержня, который готов раствориться в моём творчестве, в моей личности и потерять себя, — он мне абсолютно неинтересен.              Но и прогонять её от себя — я не собиралась, как и многих, руководствуясь своим принципом: двери всегда отрыты; можешь прийти, а можешь уйти.              И лишь однажды двери захлопнулись навсегда, а немногим избранным были вручены ключи.              А тогда — мне было страшно остаться одной, и я не была такой избирательной. Потому — Варя была рядом.              Были какие-то длинные выходные, но точно не новогодние, которые я всегда проводила только с семьёй. Что-то осеннее или весеннее — в Сибири эти времена года мало отличаются друг от друга, особенно, когда твоя жизнь летит чёрт знает куда.              Мы спели несколько каверов на Летова, Янку, Кузьмича; наконец-то представили песню Джонни Кэша, а потом пару своих песен, которые уже были безразличны бухим местным постояльцам клоповника, но орали они не тише, чем когда мы исполняли песни Летова.              Когда мы вышли курить, Варя смотрела в небо и что-то пела почти про себя, но я узнала знакомый мотив песни «Домой!» Янки.              Песня, которая долгое время мне не давалась.              Оставив всех — я подошла к ней.              — Хочешь домой? — в шутку спросила я.              Варя тут же перевела на меня свои стеклянные и пустые глаза.              «Вот в такое состояние и нужно передать в этой песне!» — тут же пронеслось в голове, и я почти поняла: как её исполнить иначе, не как Янка.              А Варя добавила:              — Ненавижу ваш Кузбасс! — почти прорычала она, и не хватало лишь искр из её глаз.              И не то, чтобы я не разделяла её чувств, но подобное могли обсуждать только местные, а вот приезжим лучше было бы держать своё мнение при себе, иначе заставят полюбить. Тем более в баре. Тем более, когда все невменяемые.              — Да ладно, здесь круто: ещё можно встретить что-то настоящее, — отмахнулась я, чтобы не привлекать лишнего внимания.              — Слишком много настоящего! — продолжала Варя. — Я уеду домой, я сбегу от вас... Этот город меня убивает...              «Да-да, именно это и чувствуется в тексте песни», — продолжала думать я вместо того, чтобы успокоить человека, находящегося в чернейшем отчаянии.              Рядом стоял безучастный Верг, которого я позвала помочь Варе уехать домой; она, конечно, сопротивлялась какое-то время, но на помощь поспешили и остальные. Варю от нас унесло такси.              Утром она позвонила и попросила проводить её до автобуса в Новосибирск. Оттуда она собиралась обратно в свой город, который находился где-то на Юге страны, но ничего не получилось.              В последний день я снова увидела её в баре, среди бухих мужиков.              Когда закончились игры в музыку и крутых исполнителей — я направилась прямиком к ней, чтобы спросить, почему она всё ещё тут?..              — Потому что там меня никто не ждёт, а тут вы! — она предприняла попытку меня обнять, но я вовремя отстранилась — её тут же вырвало.              Она была так пьяна, что позже и не помнила, что мы встретились в тот вечер.              Мы снова вызывали для неё такси и просили напоследок другого Макса присматривать за ней периодически и звонить нам, если вдруг что.              «Вдруг что», — не наступало.              Мы учились, работали, изредка созванивались, на выходных встречались на чьей-нибудь квартире, что-то репетировали, планировали, бухали, а потом снова возвращались в будни.              На лето мы хотели все вместе остаться в Кемерово, но вышло лишь на месяц, и этого месяца хватило, чтобы случилось всё.              Но ещё была весна, и Варя превращалась в Иру, которая никого не хотела подпускать ко мне. Они даже подружились и успешно уничтожали тех, кто подходил со мной познакомиться или заговорить.              В сети происходило то же самое: никто не смел высказаться против меня и моего творчества; я не знала правды; не знала, что многое мной делается не так. В итоге комменты мне оставляли всё те же и Варя, уверяя, что всё у меня прекрасно и хорошо. Я не верила, но и их прогнать не могла. Не было причины, кроме той, что они отгоняли от меня всех, кто мог бы помочь.              Что делать в этом случае — понятно: оборвать связь. Беда была и в том, что до меня было слишком легко добраться, и двери дома всегда были открыты для таких гостей.              На помощь пришли экзистенциалисты. Каким-то образом я заставила всех прочесть то, что читала сама, намекая: они ничего не поймут из моего дальнейшего творчества, если не познакомятся с Сартром, Камю, Кьеркегором, Симоной де Бовуар…              А потом – я пропала на несколько недель мая.              Не выходила на связь, просила родных, чтобы говорили, что не знают, где я нахожусь. Я пропала так, что и сама теперь не помню, где была и что делала, кроме бесконечных прогулок по лесу и прослушивания разной музыки.              Через две недели я приехала, как ни в чем не бывало, и объявила, что наша дружба ничего не значит: мы все вместе лишь для того, чтобы не сдохнуть от собственного одиночества, чтобы кто-то нас послушал, а слышать не хотим, ждём своей очереди, чтобы заговорить, а ещё что для настоящего творчества мне вообще никто не нужен, потому что общение так или иначе влияет на личность, и вот – это уже не твой текст, а синтез слов, которые произнесли в компании, сборник событий, которые вы прожили вместе.              — Ты чего-то совсем загналась, — невозмутимой оставалась только Инка.              — Ты ничего не понимаешь! — наехала на неё Ира.              — Вот это круто! — с восхищением приняла Варя.              — Как с вами сложно-то, блять, — подытожил Женя.              — Умная баба — горе всему, — буркнул Макс.              Верг молчал, подавляя смех. Он всё понял.              Сила не в том, чтобы творить дичь со всеми остальными или инициировать её. Сила в том, что только ты можешь это остановить — тебя послушают и отступят.              На какое-то время подобное приняли все: я узнавала от невозмутимой Инки, что без меня никто ни с кем не общается, но при этом никто и не бухает, и вообще — все внезапно стали заняты какими-то делами, а Варя и вовсе пропала пару дней назад и не выходит на связь.              Сначала я не придавала этому значения, думала, что она решила повторить за мной, пока не вспомнила, как она пыталась уехать отсюда.              Никто из нас так и не потрудился узнать: откуда она именно, куда звонить и писать, если она пропадет или что-то случится. В клоповнике я опросила всех, но никто ничего о ней не знал; и кто-то говорил, что её нет два дня, а кто-то говорил, что её нет больше недели.              В тот же вечер я собрала всех обратно, чтобы найти Варю.              Квартиру, которую она снимала, — нам никто не открывал.              — Ну, трупным запахом из-за двери не несёт вроде, — заметил Женя, когда мы оставили свои попытки достучаться и дозвониться.              — Женя! — раздражалась Ира.              Им и не должно было нести так сразу. Мы действительно стучали в дверь, которую нам некому уже было открыть.              Мне её открыли через пару дней два моих бывших однокурсника.              — Записку сожги, но не уезжай пока никуда и остальным передай, — говорил Рустам, когда мы сидели на кухне и курили.              — Хорошо, что ты её сразу увидел, а не эти, — почему-то произнесла я вслух.              — Это всё равно ничего не значит, и ты же не Неля, — он пытался успокоить; но трясло меня не от этого, а от содержания записки.              «Неля! Это ты!»              — Что было у неё в голове в этот момент? — снова произнесла я вслух, не веря, что это теперь моя реальность, что это происходит со мной и с нами и… с ней.              — Сожги эту херню и никому не показывай, — сказал напоследок Рустам.