ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. РОК-ЗВЕЗДА

      Ложь — это что-то для тех, у кого хорошая память. Для лжи я всегда была слишком ленива. Тем не менее, никто не знал: как я познакомилась с будущей рок-звездой, нынешней легендой-однодневкой с тремя запомнившимися всем песнями.              Каждому особо любопытному я задвигала абсолютно разные версии: от «познакомились в интернете» до «да помнишь, я как-то в Москву ездила на пару дней по учёбе…».              Если я скрывала правду, то причина была только одна: я была уверена в недолгосрочности подобных знакомств.              Сейчас это называют «установкой», которую даёшь своему подсознанию заранее. Я всегда называла это — очень сильной интуицией.              Иногда, даже находясь рядом с человеком, — я не могла на него долго смотреть, потому что понимала: верить — нельзя, привязываться — нельзя тем более, иначе именно это меня и уничтожит. Он ненадёжный. Он предаст. Он не выберет меня. Он вообще не выберет никого, кроме себя.              Как мы познакомились?              Мне хочется, чтобы это так и осталось тайной, о которой знаю только я, но иначе — истории не получится. Потому…              — …представь вокзал, — рассказывала я лишь одному другу, который после нескольких бутылок спиртного был уже не в себе, а я этим воспользовалась — рассказала всю правду хоть кому-нибудь, зная, что он ничего не запомнит.              Кроме того, он был единственным в моём окружении, кто, как и я, не смотрел на успешных и знаменитых как на успешных и знаменитых и видел в них, прежде всего, обычных людей. Самых обычных.              — Вокзал с автобусами или с поездами? — и стоит отдать ему должное: он очень старался поддерживать беседу и запоминать.              Другой Макс. Стоило чему-то пойти не так на сцене — он напивался, а потом уже ничего не помнил.              В тот день ему показалось, что где-то он лажанул, и все это услышали, и даже из зала что-то кричали.              — Кто вообще слышит бас? — подливала масла в огонь Мирослава.              — А он есть, — не отставала и я.              — Вот именно! Есть! И все слышали! — Макс не слышал никого, кроме себя, как и обычно происходило в такие моменты.              — Да успокойся ты; всё равно все смотрят только на Нельку — вот где лажать нельзя, но ей пофиг, — Дель тут же заткнулась, встретившись со мной взглядом, но было уже поздно.              — Ну, дава-а-ай, договаривай, — обратилась я к ней, зацепившись за эти «но ей пофиг».              — Ну, всё, — обречённо выдохнул Женя и вышел курить, позвав другого Макса за собой, чтобы не участвовать в наших чисто женских разборках.              — А что я сказала? Просто эта версия «Перемен» была больше похожа… На… эм… Вот знаете же у «Queen»… — Дель уже и сама пожалела, что ляпнула не подумав, но старалась держать лицо и стоять на своем, потому два притопа и один хлопок сделала со всей оставшейся уверенностью, а Мирослава тут же подхватила.              «Перемен» Цоя я действительно довела до максимального абсурда только потому, что меня задолбали в барах эти несчастные:              — А давайте Цоя! — с этими самыми криками у сцены.              Впрочем, получилось очень круто: сначала её никто не узнал, а когда узнали… Просили повторить, чтобы записать и слушать, но подобное я повторяла лишь в следующий раз: приходите ещё, хорошего — помаленьку.              — Каким дебилом надо быть, чтобы не знать «We will rock you»? — хмыкнула я и собралась выйти следом за парнями, так как прекрасно понимала, о ком сейчас заговорит Дель.              И этого разговора я хотела избежать любым способом.              Но пока я искала свою косуху….              — Только в русскоязычной версии это звучит вот так, сейчас найду, — продолжала Дель, капаясь в своём телефоне. — Интересно, слышат ли остальные… — говорила она почти себе под нос.              — Ещё как слышат, — сказала я и, не объясняя ничего, вышла из гримёрки на улицу.              Эту песню у него потом будут просить все, на каждом концерте.              — …будет, молодой человек, обязательно будет, — ответит он, когда я увижу его последний раз.              Но в тот вечер, когда Дель сравнивала его песню с хитом «Queen», — я ещё не знала, когда этот последний раз произойдет. Мне казалось, что он уже произошел, когда я послала молодого и перспективного рок-музыканта, который, захлёбываясь в дыхании, пытался петь, — ко всем чертям прям по телефону, находясь в своем родном Салаире.              А он и ушел. И забыл.              — Вокзал с поездами, разумеется, — рассказывала я другому Максу. — Всё происходило как в его дурацких клипах для недолюбленных: он подсел ко мне не просто так, а со стаканчиком мороженого. Сказал, что я похожа на школьницу, которая потерялась… Удивительно, никто и никогда не мог угадать мой возраст так просто.              — Ну и хамло… — подавал признаки жизни другой Макс.              — Неоригинально, — хмыкнула я. — У него не было шансов на разговор, пока я на него не взглянула: нелогичная внешность, нетипичная, странная для подобных мест — я таких ещё не встречала. А потом увидела гитару за спиной — и всё встало на свои места: такой же долбоеб, как и мы.              — Ну, уже не такой же, — грустно вздохнул другой Макс: мы ведь не имели ни копейки с каверов и выступлений в барах.              — Все мы в самом начале одинаковые, — добавила я, прежде чем продолжить. — Мы разговорились, обменялись телефонами, а потом я выслушивала тонны нытья о тяжелой жизни в столице. Пыталась помочь советами, деньгами, знакомствами… и всё это хавалось им как должное, как будто так и должно быть. Будто я никуда не денусь и мне в кайф тратить своё время на его проблемы, когда куча своих ….              — Ты всегда так, — подмечал другой Макс, доливая в мой стакан вискаря с колой.              К этому времени он уже успел меня узнать: мне хотелось помочь всем и каждому; забить на себя, но помочь. Зачем? Просто потому что я не хотела, чтобы люди проходили через те же сложности, что и я. Просто потому что люди должны помогать друг другу, иначе: зачем всё это?              Другому Максу мне хотелось немного пояснить, как это происходило в моей голове:              — Сначала я верю, что мы идем к одной цели и про меня по итогу не забудут. Это не энтузиазм, не любовь, а безграничное желание помочь, потому что я могу помочь, но потом — стоит мне почувствовать, что меня используют и нет никаких «мы» — я начинаю отстраняться. В этот момент ещё можно что-то исправить, но вместо этого ты получаешь претензии, что стала какой-то не такой, неудобной, не той и что-то со мной не так…              — Ты перестала отвечать на звонки? — улыбнулся он так, будто мы замышляли нечто коварное.              Я улыбнулась в ответ, но, скорее, — устало и разочарованно.              Перестать отвечать на звонки — это последнее. Сначала ты пытаешься всё вернуть; потом не понимаешь: почему это больше не работает? Потом думаешь, что с тобой и вправду что-то не так. Дальше: ты пытаешься исправить всё ещё раз, но оно не работает. Как ни бейся. И тогда: что остается? Всё ведь потеряно. Почему бы не вернуть то, что отдала?              — Я начала говорить о своих проблемах, а он не собирался их решать и тем более — выслушивать. И снова начинал говорить о своём, добавляя, что мои проблемы ничего не значат по сравнению с его глобальными переменами… И вообще: меня никто не просил о помощи, она ему была не нужна.              — Обесценивание, — констатировал другой Макс, и оставалось только согласиться с ним.              — Я заставила себя не отвечать на звонки, на сообщения, не писать… Мне было так больно и тяжело. Я видела, что он писал: «Кого ты из себя строишь?! Кто ты вообще такая?! Что ты о себе возомнила?!» — типичный набор типичного мудака.              — А про деревню тоже говорил? — спросил мой друг, потому что прекрасно знал, что моя самоирония о деревенской жизни — обычная защита: пошути сам, и никто не посмеет задеть эту тему никогда. Я с деревни, и что ты мне сделаешь?              — Разумеется, — горько усмехнулась я. — Что ты вообще видела в своей деревне? — процитировала я слова рок-звезды.              — Ну да: безвылазно там сидишь, никуда не ездишь, мира не видишь, — прикладывался мой пьяный друг из последних сил.              — За деревню, — произнесла я тост; мы стукнули стаканы; я сделала глоток, а он выпил всё залпом.              — И как… Как ты его послала? Ну… в смысле… я понимаю…. Но как? — мой собутыльник рисовал что-то руками в воздухе, потом понял, что даже у него от этих рисунков рябит в глазах, и просто подпер голову рукой, чтобы прекратить свои художества.              — Я съездила в Москву на фанатскую встречу, так как была причастна к организации. Кучу денег потратила, как обычно… До последней копейки: вопреки логике и здравому смыслу. Мы поговорили после всего: лицом к лицу ему трудно было быть таким борзым, как в сообщениях, — даже извинился. А потом…              — Даже, — хмыкнул Макс, стараясь не уснуть и дослушать. — Ёбаные звёзды, — добавил он, чтобы точно не уснуть от возмущения.              — Но когда я вернулась домой, история стала повторяться: он важен, а я — нет. В его глазах — я фанат и вообще должна быть счастлива, что он мне так доверяет….              — Ох, ебать! Мы, Людовик четырнадцатый… — продолжал стебать другой Макс.              И я успела пожалеть, что мы с ним не были знакомы раньше: он бы… пусть и не заступился бы (за меня никогда и никто не заступался), но поддержал бы тогда, когда всё случилось. Когда было невыносимо и хотелось выть, кричать, крушить всё вокруг, сжигать и уничтожать… но пламя сжигало меня внутри, а снаружи — никто и ничего не знал. Внутри я ненавидела себя за то, что допустила столько неуважения в свой адрес, столько наивности и веры в человека.              — Мы поругались где-то в этих эпизодах, — продолжала я, закуривая и выпуская дым.              В беседке, где мы сидели, — становилось холодно от западного ветра. Мне хотелось скорее завершить эту историю.              Я помнила каждое слово. Каждое сообщение. Каждую мысль, которая посещала меня тогда: я никчёмный человек, которого вечно используют вот такие вот крутые рок-звёзды.              — И? — но Макс требовал продолжения и наливал ещё.              В этот момент я отметила про себя, что, когда знакомилась с Максом, который работал на радио, я переписывалась на обратном пути с рок-звездой; что когда я встречалась с Максом — я помогала рок-звезде; когда мы расстались с Максом, я успокаивала рок-звезду. А теперь я всё это рассказывала другому Максу, которого тогда не было рядом, который узнал о моих знакомствах пару минут назад, когда Женька покурил и ушёл, не желая участвовать в запое басиста. И только я смогла составить ему компанию. Просто потому что Дель едва не включила те самые песни.              — Трезвым после такой ругани не звонят — кишка тонка, — продолжала я. — Он напился и позвонил: сказал, что он — рок-звезда, а я никогда со своими стишками, друзьями и прочей лабудой — ничего не добьюсь и никому не буду нужна. Что мы разные и мне никогда не стать с ним равной и уж тем более не превзойти, — я цитировала это Максу и сама не понимала: как я смогла всё это пережить, никому не рассказывать столько времени… Со мной ли это было?              — Господи… ты же можешь продать это прессе… любой… уничтожить его! — казалось, что Макс в этот момент почти протрезвел — даже отставил бутылку в сторону.              — Скорпионья твоя натура, — засмеялась я. — Мстить — это скучно: будет мало, и захочется ещё. Я никогда не мщу сама, — ответила я, потушив окурок. — Всё самое худшее у него ещё впереди…              Макс качал головой и доливал себе ещё, а я держала свой стакан в руках, понимая, что на сегодня достаточно.              — И он не пытался потом трезвым поговорить? — Макс закурил, уставившись куда-то мимо меня.              — Не знаю; я заблокировала его везде, отписалась от всего, сменила номер…              Договорила, и мне показалось, что всё закончилось окончательно: теперь Дель может включать его песни; теперь мы можем поговорить о том, как его хит похож с хитом «Queen», как этот простой ход был ему подсказан, как мы радовались, когда она получилась…              — Не-е-е-елька, ты герой… Ты такой герой, — Макс хотел было подняться с места, но я его опередила.              — Холодно тут, блин! Пойду я в зал, — и, ничего больше не говоря, я оставила другого Макса наедине со своей историей.              Позже я увидела рок-звезду, когда была в окружении своих друзей на каком-то рок-фестивале как зритель. И тогда мне тоже казалось, что история закончилась: он победил (будто была какая-то битва), и он оказался прав. На тот момент у меня не было ничего: две части трилогии, которую уже никто и никогда не увидит; стихи, которые никто не признавал стихами; роман «Лоботомия», который ужасал всех и каждого, а ещё паблик для писателей, на который я тратила кучу времени и ничего не получала взамен.              Две тысячи двадцатый всё сломал. И вовсе не ковидом в моём случае. Рок-фестивали перестали мне быть интересными, моя музыка погибла, я больше не могла петь — и я пришла на его концерт в последний раз.              Это была командировка из-за учебы на работе. Учеба была скучной: то ли проектная деятельность, то ли финансовая грамотность, и я заранее пыталась придумать себе развлечение. Встречаться с друзьями — не было смысла: Верг жил слишком далеко от центра Кемерово, а остальные были заняты работой не меньше меня.              Мы вдруг выросли, когда закончились игры в музыку. Когда проиграли ковидному двадцатому, когда я потеряла всё, что у меня тогда было.              Каково же было моё удивление увидеть афишу с рок-звездой в нашем Кемерово.              Не раздумывая, я взяла билет, чтобы попрощаться, ведь на горизонте, через пару дней — ждало что-то новое, как мне верилось: не такое больное, а настоящее, чистое, самое лучшее — что спасет, а не уничтожит в очередной раз.              Через пару дней я собиралась ехать в Новосибирск, уверенная, что с того момента и начнётся новая жизнь.              А пока — хотелось окончательно распрощаться со старой: токсичное окружение исчезло, я снова стала писать стихи о любви, я стала меняться и возвращаться к себе настоящей, и оставалось залечить лишь последний шрам, чтобы он не мешал в новой жизни.              На концерт я ехала на такси, боялась опоздать; дороги к «Кузбасс Арене» были перекрыты; само сибирское солнце, осенний ветер, воздух и листва шептали: это конец всему, это свобода.              Рок-звезда задержал свой концерт почти на час. Когда я подъезжала к «Кузбасс Арене», видела толпу и очередь, как на тех концертах мировых звезд, которые мы когда-то посещали с друзьями.              Я шла одна. Ни волнения, ни злости — ничего не было. Только покой: сейчас всё закончится.              С этого дня и начнётся что-то прекрасное, волшебное, сказочное.              Я даже взяла билет в фан-зону… Провожать, так на все!              Несмотря на то, что голос был утерян, — я подпевала и понимала, что новых хороших песен, хитов он с тех пор так и не написал; что все песни — из того прошлого, которые я знаю, что ничего и никогда для него уже не изменится. Он застрял и остался.              Зал едва заполнили пара сотен человек. В фан-зоне нас было мало.              Рок-звезда со своей группой был огорожен от публики охраной, а мне вспоминались записи концерта «The Doors», где настоящие рокеры прошлого, отцы нашей любимой музыки, протестовали против подобного, а не огораживали себя специально от всех на свете.              Когда всё закончилось — экран показывал, что группе пара десятков лет. Сколько должно было пройти времени, чтобы всё это закончилось окончательно? Вот столько.              Мне казалось, что я оглохла, но через час всё прошло.              Через час я уже была в номере гостиницы «Кузбасс» на каком-то этаже, до которого можно было добраться только на лифте. И писала стихотворение: «если даже мёртвым я не нужна — у меня есть свои огни».              Оставалось прожить ещё пару дней и отправиться в Новосибирск, надеясь, что история с рок-звездой больше никогда не повторится, и на этот раз — я не ошиблась, и все знаки верны, и встреча будет долгожданной, и всё не зря...              Впрочем, эти истории никак не связаны. Только очень похожи.