ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ИНКА

Они решили, что я сейчас встану и уйду только потому, что они проделали тот же трюк, которым я обычно прогоняла людей с места, которое мне нужно было занять. Для подобного тебе понадобится второй человек. Вы окружаете лишнего, ему становится не по себе, и он уходит. Моё лёгкое красное платье, светлые волосы и минимум макияжа — вряд ли расскажут кому-то о том, что когда-то я была одной из них. Два нефора (один краше другого, а краше них — только смерть) окружили меня на скамейке, пока я говорила по телефону. Понимая, что я не собираюсь уходить, один из них достаёт сигареты. — О, можно угоститься? — тут же спрашиваю я. Пятисекундное замешательство: в его голове что-то не сходится (мне ведь должно было стать не по себе, я должна была молча уйти!), и он просто протягивает пачку. Я забираю одну сигарету и достаю зажигалку из своей лёгкой сумочки. Табак я курить перестала, но без зажигалки себя лучше не оставлять. А это… Это, чтобы повеселить несмышлёных детишек, которые сидят рядом и судят по костюму и себя, и других. Впрочем, кого я обманываю: самой бы не захохотать. — …и он говорит, что лучше поехать в отпуск к тебе, — щебечет в трубке Инка. — Охуенно, — выдаю я: то ли потому что новость хорошая, то ли потому что закурить табак последнее время было где-то на верхушке всех желаний. Два нефора поднимаются и уходят на освободившуюся скамейку рядом. «То-то же», — мысленно улыбаюсь я. Табак оказывается невкусным, но сколько я не курила? Почти год. — А я не хочу обратно в Питер, — будто подавляя слёзы, ответила Инка. — Никто тебе не поверит: все хотят в Питер, даже когда на самом деле не хотят, — отвечала я, выдыхая дым и разглядывая эту парочку, отсевшую от меня: какие же они потерянные, сколько разочарований ещё ждёт их впереди, сколько боли и страданий… Бедолаги. — Мне там никогда не везло, — продолжала в трубку Инка. — Сама вспомни: все несчастья со мной случились именно там, — добавляла она. — Городу плевать, — ответила я. — Что? — зачем-то уточняла Инка. — Городам на тебя плевать: они видели сотни таких, как ты. Тысячи, — продолжала я. — Случается то, что ты сама к себе подпускаешь, — выдала я как итог. — Ну да, конечно! — уставшая от моих убеждений, не выдержала она и добавила: — Перезвоню позже. Сигарету я тут же отправила в урну: ужасные; и вкус и запах мигом перебили весь аромат моего «Kenzo». Как и болезнь однажды перебила всю счастливую жизнь Инки. Мы знакомы с самого раннего детства. Мы могли быть самыми лучшими подругами, но каждая из нас была целым, а не частью другой, потому мы спокойно могли не общаться и не видеться годами, а потом — будто и не было этого времени между нами, и мы всегда были вместе: жили в одной квартире, если с одной тарелки. Роль лучшей подруги занимала Ира, а потом Мирослава, но Инка — почти никогда. Возможно, только в детстве и чуть-чуть в школьные годы. И мы всегда были друг у друга на виду. Инка не была частью тусовки, но знала с моих слов всё и о каждом. Инка почти не встречалась с Ирой, Женей, Максом, Мирославой, Дель, другим Максом, Кириллом и Вергом, но она знала: где они живут, как выглядят; слышала их голоса, знала, кто и на что способен. Несколько раз я собирала её со всеми вместе, но это было мимолетно и не навсегда — дальше общения на день-два их не хватало. Инка была, но будто отдельно от всех и в то же время всегда рядом. Она была первой, кто начал писать стихотворения. Её бабушка хвасталась моей маме стихами внучки, рассказывала: как Инна пишет стихи, как к ней это пришло и что её стихи публикуют в газете, а ещё хвалят в школе. Мама всё это пересказывала мне, и мне казалось, что мной вот так не похвастаться. У меня хорошо получались сочинения, я знала наизусть три сказки Пушкина, я начинала и бросала то один кружок в школе искусств, то второй, но ничем конкретно так и не занималась. «Ну, и чем я хуже этой Инки?» — подумалось мне в какой-то момент. В конце концов — деньги платить за такой кружок не надо, потому что его нет; а ручка и бумага — найдутся всегда. Уверена, с такой мысли и начинается рождение графомана, если человека посещает эта мысль значительно позже двенадцати-четырнадцати лет. Значительно позже. Лет в сорок. Потому что, если лет в сорок сравнивать себя с кем-то и рассуждать: чем ты хуже? — все равно, что расписаться в своей незрелости и несостоятельности. А в двенадцать-четырнадцать — признаться в подобном легко. И я стала учиться писать стихи. И учиться не просто так, а чтоб переплюнуть Инку: чтобы была публикация как минимум в московском журнале. А когда я добилась поставленной цели — судьба свела нас с Инкой вновь, но лишь для того, чтобы опять разлучить на долгие годы. Инка к тому времени стихи уже не писала и не собиралась посвящать свою жизнь литературе. Было понятно, что ей придётся продолжить династию врачей, но основным занятием будут: мужики, шмотки и красота, а где всё это, там и — деньги. Со мной так ясно и солнечно не было по-прежнему: то я начала курить, то я пишу стихи, то прозу, то песни, то пою, то танцую, то на чём-то играю. В том числе на нервах окружающих. Кем я стану, когда вырасту — никто не знал, кроме бабушки, которая говорила: — Я, конечно, никому не скажу, что ты куришь, но ты же поэт… «Ну, да, поэты в основном пьют», — мысленно иронизировала я. Но мы на тот момент ещё не познали алкоголь и были счастливы и несчастны без него. Несчастны мы были только из-за Инкиной сестры на тот момент. Двоюродной сестры Дашки, которая вышла замуж сразу после школы. По залёту. Так я потеряла знакомую Дашку, которую не особо любила, ибо она была вредной и редко играла по моим правилам: могла пропустить назначенную встречу, могла рассказать другим всё, что я рассказывала ей просто так. Дашка мигом попала в семейный кошмар; а Инка горевала о том, что у неё до сих пор никого нет и она никогда не выйдет замуж, в отличие от двоюродной сестры. — Уверяю тебя, эта сказка не будет длиться вечно, — говорила я Инке, а Инка и без того об этом знала — просто мечтала о платье и свадьбе. Сказка продлилась год или два, в другом городе. В том же городе она и закончилась. Дашка осталась одна с сыном — её дальнейшая судьба мне неизвестна до сих пор. А Инка тем временем успела познакомиться с каким-то Андреем из Бачатского. Тут и началась наша крепкая дружба: Инка могла позвонить мне в три утра, прийти ко мне в девять утра, и мы…. Горевали вместе. Она вдохновляла меня на грустные стихи о любви своими историями, а я говорила ей, как лучше сделать теперь, ибо… — …он вообще охренел, таких сразу на место ставить надо. В моем представлении это всегда выглядело одинаково: уходить и не возвращаться, а мстить исключительно собственным успехом. И успех должен быть таким громким, чтобы ты сама забыла — с чего всё это началось. Инка на такие жертвы пойти не могла; всё-таки на кону были белое платье и свадьба; а ещё красивые фотки, завистливые подружки и… о чём там ещё обычно мечтают те женщины, которые не связали свою жизнь с творчеством окончательно и бесповоротно? Наверное, дети. Таким образом, мы доводили Андрея всеми способами, которые только могли прийти в наши страдающие головы. В целом, это были странные отношения, с которыми я покончила бы дня через три, но Инка из другого теста, а мне было прикольно наблюдать за всей этой историей. Спустя пару лет судьба нас вновь рассадила по разным углам: я поступила на юрфак; а Инка заканчивала школу и готовилась к первому ЕГЭ. Это мне повезло — сдать экзамены билетами и рефератами — на нашем выпуске хорошее образование закончилось. Мы изредка созванивались, иногда встречались. Андрей со временем стал просто другом Инки и не особо другом мне. У Инки появились Сашки, Олеги, Кольки, она поступила в мед…. И пропала до тех пор, пока не прогуляла латынь, которую нужно было сдавать. — С чего ты взяла, что я хожу на лекции? А если не хожу? Латынь вообще у меня в прошлом году ещё была! — отвечала я ей, разгребая свои тетради. — Ты рассказывала, что сдавала, ходила, готовилась. Продиктуй мне всё… Вообще всё! — паниковала она. Мне и в голову никогда не приходило, что Инка — всего лишь удобная и исполнительная игрушка в руках своей завистливой бабушки. Почему-то я подумать не могла, что пропущенную латынь Инка могла списать у любого однокурсника, а не у меня под диктовку с телефона. Просто вот так хитро и изящно пытались узнать: не бросила ли я учиться и учусь ли вообще? Дело в том, что, по представлению Инкиной бабушки, у такой как я — не может быть никакого хорошего будущего и уж тем более — счастья. Почему? Потому что мои родители, её любимые соседи, — обычный рабочий класс; и уж они точно не смели жить лучше, чем она, её дочери, зятья и внучки. Вообще — никто не мог быть лучше их в целом городе. Но мы были лучше. Так уж вышло. «А вокруг шипение зависти и змей», — со мной с детства. И одно из воплощений этой строчки — именно Инкина бабушка. Наши усадьбы никогда не разделял забор. Мне даже казалось, что мы действительно прекрасные соседи друг для друга, так как долгое время мы покупали молоко и прочие молочные продукты именно у Инкиной бабушки. Молоко я забирала вечером, или нам его оставляли утром на границе наших усадеб; заодно угощали на пробу творогом или сыром, и если нравилось (а нравилось почти всегда) — покупались и эти угощения. Для нас даже были специальные цены, куда ниже, чем те, что были на рынке Салаира. Ну, откуда можно было взяться внезапной вражде? Однако как только старость окончательно подкралась близко — молочные продукты прекратились, а вот какие-то невнятные претензии по поводу наших построек — внезапно появились, и Инкина бабушка стала устраивать пакости. Мелочные, но выматывающие нервы. К тому времени моя бабушка успела пережить несколько инфарктов и два инсульта. Она болела так, что ни о чём и ни о ком другом я не могла думать. Нервы были на пределе; плюсом были учёба и какие-то курсы, подработка в газете, игры в музыку в барах и что-то ещё. Я пыталась отвлечь себя от проблем, грузилась учёбой и работой, но это со временем становилось фоном, на котором происходила настоящая трагедия — я постепенно теряла свою бабушку, самого дорого мне человека. С инфарктами было не так страшно. Просто бабушка перестала много гулять, бросила курить; уже мало чем могла помочь в огороде. Я ещё училась в школе; то ли седьмой, то ли восьмой класс, и мало задумывалась о смерти. Но когда я заканчивала школу — внезапно умер дед, которого мы искали три дня по всему городу. Ему стало плохо на улице, и «скорая» просто забрала его, а в больнице на все наши запросы отвечали, что никого не поступало. Лишь через трое суток милиционер позвонил маме и попросил приехать в МОРГ опознать тело. Для всех нас это было шоком. Мы переживали за бабушку, а ушёл от нас дед, у которого случился инфаркт головного мозга. — Он будто не хотел нас мучить, — говорила мама, уставшая плакать. — Это всё из-за нас! Это мы виноваты! — кричала я в истерике своим младшим: младшему брату, младшей двоюродной сестре и младшему двоюродному брату, которых тогда оставили со мной, но они ничего не понимали и лишь обнимали меня и успокаивали, уверяя, что мы ни в чём не виноваты. У бабушки к тому времени случился первый инсульт, после которого перестала работать правая рука. Какие бы массажи, мази и упражнения ни применялись — она просто больше не работала. Бабушка совсем пала духом, боялась остаться обузой… А внезапно нашли ещё и сахарный диабет, при котором требовалось особое питание. В какой-то момент я даже перестала быть поэтом. Где-то между всем этим произошло знакомство с Максом, наши недолгие отношения и разрыв, основание группы, поступление на юрфак; брат, которые отрубил себе пальцы и провёл в больнице пару месяцев, чтобы всё приросло обратно… Все выходные я старалась проводить дома, чтобы помогать маме и бабушке одновременно. Мне даже хотелось взять академ, но трагедия с каждым днём становилась всё больше. Второй инсульт не заставил себя долго ждать. Кажется, я была уже на третьем курсе. Вечером бабушка была у нас; я помогла ей вымыться в бане, а потом мы с мамой проводили её до дома, он был совсем недалеко от нас. Мы долго прощались на перекрёстке. О чём-то говорили… Бабушка нарвала себе букет из жасмина на нашем участке, говорила, что ей нравится его запах. В полдень следующего дня я зашла к ней, отправившись в магазин. Хотела узнать: не нужно ли ей что-нибудь купить… Мне долго никто не открывал дверь. Я даже хотела открыть своими ключами (они были у меня с начала всех болезней на всякий случай), но наконец-то услышала шаги, а потом ковыряние с замком. — Ба, подожди, давай я открою, — говорила я, вставляя замок и шумно выдыхая: всё же тишина за дверью успела меня напугать. Я открыла дверь. Бабушка почему-то была лохматая, будто только проснулась. — Проходите, проходите, — говорила она и уходила к окну. Я не придала никакого значения этой фразе, потому что меня почти мгновенно оглушил телевизор, который она зачем-то включила. «Что-то не так», — подсказывало мне то, что внутри. — Я в магазин пошла, тебе купить что-нибудь? Бабушка начала что-то говорить, но я не понимала, что происходит… Это потом, много лет спустя, я возьму этот эпизод для «Дома, в котором жила бы Эля». Буду писать художественный текст, основываясь на реальном событии из своей жизни. Писать так, будто ничего вокруг не существует. А потом оторвусь от клавиатуры и пойму, что слёзы застилают глаза и история выплакана до последнего. А тогда: я стояла посреди комнаты и не верила в происходящее. Мой мир дал трещину ещё раз. И на этот раз такую, что меня засыпало осколками, и я ничего не могла с этим сделать. Ещё вчера вы говорили по душам, а на другой день — этого человека больше нет. И он больше никогда не вернётся. В комнате просто сидело тело. Бабушка. Но ты больше никогда не сможешь поделиться с ней своими секретами; рассказать ей о том, о чём не рассказывала маме. Всё исчезло. Внезапно и навсегда. Бабушка меня больше не узнавала, путала имена, ничего не помнила. Вот и всё. В какой-то момент я даже думала бросить учёбу, чтобы ухаживать за ней. В какой-то момент я даже восстала против всех взрослых в семье, едва услышав слова о доме престарелых. — …прожить жизнь ради детей, чтобы они потом тебя сдали в дом престарелых! — почти кричала я, подавляя слёзы. — Никто не собирается её сдавать, ты что… Успокойся… — уверяла меня мама. До 2010 года я верила, что как только окончу академию, сниму квартиру и заберу бабушку к себе, оформлю опеку — всё будет хорошо… Но осень того года распорядилась иначе. В августе мы случайно встретились с Инкой. Её бабушка уже успела посеять раздор между нашими семьями, вызвав администрацию, которая проверяла законность построек (и, конечно, всё оказалось законным), и прочими скандалами. Тем не менее, мы нашли повод встретиться и поговорить. Ни о чём. Просто обменяться новостями: как нам живётся теперь. Разговор получился странным, и мы быстро разошлись. А позже стали лишь переписываться. «У меня депрессия», — писала Инка. «Что случилось?» — отвечала я. «Все беременеют и выходят замуж, а я — нет!» — отвечала она. А я не знала что ответить, только заливалась смехом: глупая Инка, строй карьеру, живи свободно, не для этого мы созданы. Во всяком случае, я не представляла ни её, ни себя в роли тех, кто обзаведётся семьей и детьми. Мы были слишком с характером, с требованиями и идеалами, чтобы дожить до подобного. Да и реальность не соответствовала нашим представлениям о счастье. Счастье в 2010 году от нас отвернулось окончательно. Пришла смерть. Где-то мы с мамой узнали, что есть такие травы, как омела и софора, их надо настаивать на спирту и поить этим того, кто в таком же состоянии, как моя бабушка. Достать эти травы в нашей Тмутаракани было почти нереально — только под заказ и по знакомству в аптеке. И мы доставали. Настаивали и поили. Большей радости для меня не было, когда травы оказались чудодейственными: бабушка стала меня узнавать, больше не путала нас с мамой, не путала наши имена. У нас даже получались короткие разговоры. И долгие ночи молчания. Короткие прогулки, истории из прошлого… Мне даже начало казаться, что мы побеждаем. Что ещё немного, и всё снова станет хорошо. Я так устала в то время от всего плохого, которое сыпалось одно за другим. В сентябре я мыла машину отца на улице. Было тепло, и я просто хотела послушать музыку, а заодно и навести порядок. Я делала это часто, и папа мог экономить на мойке, а я была обеспечена транспортом на любой повод в этой жизни. Бабушка Инны хромала ко мне. Хромала и что-то говорила. Что-то о том, что вода бежит в её огород и отравляет её культурные растения. — Вам не надоело фигнёй страдать? Может, ещё дом перенести, потому что вы так хотите? Вы в своем уме вообще? Но она и слышать меня не хотела. И перешла на крик. И тогда, понимая, что мне угрожают, пёс Тёма выскочил неизвестно откуда и стал на неё тявкать, а к нему подключилась и моя верная собака Альфа. Услышав лай, папа вышел из дома и, как только увидел соседку, которая его достала и которая что-то кричала на его дочь, — вернулся на веранду, а через секунду вышел с топором. Дыхание перехватило даже у меня. «Только этого нам сейчас не хватало!» — пронеслось в голове с картинками о суде и следствии. К счастью, бабушка Инны сообразила мгновенно отступить и скрыться. — Чё топор на веранде? Витёк опять занёс? — спросил он меня, отправляя этот топор в пень, на котором они с братом обычно рубили дрова. Выдохнув, я лишь подумала: «Почему моей бабушке досталось столько болезней, а с этой ничего не случается?» В сентябре с разницей в один день наши бабушки попали в больницу с одним и тем же диагнозом — инсульт. Они лежали в разных палатах друг напротив друга. Мы понимали, что третий инсульт — это конец. Нам разрешали быть в больнице сколько угодно, так как требовался уход. Бабушка уже не говорила и вообще была не с нами и не здесь. Страшнее того состояния, в котором может быть человек, — я не видела ничего и ничего страшнее не могу представить до сих пор. Мне не верилось, что жизнь может покинуть человека так: обрекая на муки и его, и тех, кто его любит. Казалось, ещё вчера бабушка приходила с работы, укладывала меня спать днём и рассказывала сказку о лисице, журавле и кувшине… О Маше и трёх медведях… И всё это закончилось вот так. Бабушка смотрела на меня, но не видела; пыталась что-то сказать, но у нее не хватало сил. Пила воду и не понимала, что это вода; ела и не понимала, чем именно я кормлю её с ложечки. Через две недели бабушку выписали. Тётка решила забрать её к себе, в новый дом. У мамы уже не оставалось никаких сил ухаживать за ней и работать, а мне нужно было готовиться к сессии и думать о предстоящей на следующий год дипломной работе. Кажется, мы просто нашли кучу причин, но морально мы были вымотаны как никогда. Долгие пять лет борьбы с последствиями инсульта и сахарного диабета подходили к концу. И все это понимали. От Инки я получала сообщения, что её бабашку забрали из больницы и собираются увезти в Новокузнецк на лечение. «Транспортировка очень опасна в таком состоянии», — тут же вспомнились мне слова одного врача, который уверял нас, что отправить лечиться бабушку в Кемерово — очень опасно, мы могли сделать хуже. Финал истории начался с финалом сибирской осени. Это было в середине октября. Мне нужно было встать очень рано, а легла я поздно. Спать мне оставалось примерно три часа, но кофе всегда меня выручал. И за эти три часа мне успел присниться самый ясный сон за последние несколько лет. Я стояла на крыльце родительского дома. Бабушка Инны вышла из своего дома и зачем-то направилась к нашему участку, но не напрямик, а к дереву. Туда, где росла ирга. По диагонали. Что-то сказало мне во сне: — Ты должна успеть раньше! И я сорвалась с места. Внезапно наш маленький участок в шесть соток превратился в огромное поле. Мне казалось, я бежала целую вечность. Время так тянулось, что я успела заметить, как восходит солнце. И как только оно взошло, я дошла до дерева первой. А она… — Эх! Не успела! — со всей досадой крикнула она, развернулась и зашла к себе в дом. Сердце моё стучало так, что я проснулась, хватая воздух. Через час я получила сообщение от Инки: «Бабушка умерла». — Что это за фигня такая была? — я отставила утренний кофе и подошла к зеркалу, будто оно могло мне дать ответ на этот вопрос: почему я увидела этот сон и что он значил? Но ответов не находилось. Да и некогда их было искать: нужно было бежать на учёбу. Через пару недель я писала Инке такое же сообщение. И после этого наше общение прервалось надолго. В 2020 году новость о том, что я встретилась со смертью лицом к лицу и осталась жива, — облетела всех мгновенно. «Я и не знала, сколько вокруг друзей. Сколько рядом врагов, пока не скрипнула сталь самых живых оков», — напишу я позже для своего очередного сборника, который назову «Не умерла». Звонили и писали все. Даже те, кого я видела всего лишь раз. С кем просто здоровалась… А те, кто казался друзьями, — уходили внезапно в молчанку. Конечно, это были не Ира и Макс, которые едва не сорвались в ту же минуту из Питера. Это были не Женя и Верг, которые мгновенно прислали денег на лечение и звонили через каждые полчаса с одним и тем же вопросом: — Я могу чем-то ещё помочь? И уж тем более не весь оставшийся скорпионарий, которые создали чат «фонд помощи Лавицкой». Это были те, кому я помогала безоглядно и от всей души, — они исчезли мгновенно. А Инка внезапно появилась. Появилась уже тогда, когда я вернулась к работе и спрашивала мироздание: зачем же я осталась жить? Если всё остаётся на своих местах, зачем? Инка говорила, что переехала в Питер, рассказывала, что устроилась на работу в частную клинику… Я слушала и не понимала: зачем мы опять начали общаться? Почему она вдруг нашла меня? И стоило мне поделиться с ней вслух вопросом, который меня мучал: почему я осталась жива? Инка начала: — Ну, ведь ты ездишь каждый день на работу, да ещё и через реку, через лес… Это так красиво! Ты можешь это видеть! Жизнь так прекрасна! — Что ты несёшь, мать твою?! — не выдержала тогда я. — Я ненавижу эту дорогу! Этот лес и эту реку! Этот город! Ненавижу! Не звони мне больше никогда! И она не звонила. Мне было плохо — я не понимала, что жизнь требовала от меня и зачем я осталась жить. От этих мыслей накапливалась такая боль, которую невозможно было выкрикнуть. Через два месяца после переезда в Питер я ощутила то же самое, что и тогда: зачем я осталась жива? И это вновь невозможно было выкрикнуть. Понимание копилось, но в него не верилось. Мне не верилось, что после всего, что со мной случилось, — я ошиблась и всё было зря. Мне это было понятно ещё в Сибири, но я не хотела в это верить. В аэропорту меня встречала едва знакомая мне девушка; я ждала сообщений, которых никто и никогда не собирался мне написать; со сцены говорили, что не готовы к отношениям и всем сердцем любят другую; я осталась в городе одна с пониманием, что этот путь был проделан и зря. Что мне ничего не остаётся, кроме как: — …отомсти собственным успехом и забудь, с чего всё это началось, — так я учила Инку, а теперь, должна была делать то же самое. Я ходила по вечному и несокрушимому Санкт-Петербургу. Блеск и нищета среди дворцов и дворов-колодцев. Сверни с главной красивой улицы и окажись в реальности. Сколько раз я сидела во дворе у Зимнего напротив фонтана и не знала, куда себя деть? И не верила, что всё оказалось напрасным? Сколько раз, стоя у Невы, я искала покоя? Сколько раз проходила по Невскому, растворяясь в толпе? И не верила. Не хотела верить, что всё зря. Не верила, что я могла так ошибиться. В один из выходных я уехала на Елагинский остров. На новой работе мне рассказали, что там почти лес и можно отдохнуть от города. Я бродила по тропинкам, что-то фотографировала; пыталась заставить себя почувствовать что-то другое, а не тревогу и отчаяние, но ничто не могло их заглушить. Пока я не услышала позади себя: — Это ты?! Анжелка, это ты?! — она дотронулась до меня, я обернулась, и… — Инка? — впервые за всю историю нашей дружбы мы обнялись так крепко, будто… Впрочем, мы и вправду не виделись целую вечность. Два месяца в Петербурге мне не с кем было общаться вот так по душам, по-настоящему. Некому было рассказать обо всём; не с кем было гулять и проводить время вместе. И мы не верили, что это наконец-то случилось. Думали ли мы когда-нибудь в детстве, что встретимся в городе, о котором и не мечтали в своём Салаире? — Так, нам нужна скамейка, — сказала Инка, указывая на одну-единственную полупустую скамейку, где сидела какая-то одинокая дама. — Ты садись с одной стороны, а я с другой — так она и освободит нам место, — говорила я ей. — Обожаю тебя! — согласилась она. Мне казалось, что теперь, когда мы встретились в Питере, — всё будет хорошо, что наконец-то мы станем самыми лучшими подругами, которыми пытались быть с детства, но я ещё не знала, что эта встреча грозила нам очередным расставанием… — Боже, я же помню твой стих про Питер, когда ты приезжала к этим своим... Ирке и Максу! Про коробы на скелетах! Как так?! Почему сюда?! К кому?! Честно, я была поражена, что Инка помнила это стихотворение, потому что я о нём забыла. Да, было дело: тогда я была другим человеком, а каким именно — уже неважно. От неё остались только безобразные стишки, которые не жаль предать огню. Прошлое никому неинтересно. Мне же хотелось разреветься от происходящего, тем более что с Инкой — мы когда-то ничего не скрывали друг от друга... Кому я наконец-то могла рассказать обо всём, что привело меня в этот город? Только той, кого знала с самого детства. И я ей всё рассказала. Как в старые добрые.