ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ФАНАТИЗМ

— Ты представляешь, как мне сорвёт крышечку? — все поворотные события в моей жизни начинались с подобной фразы, обращённой к кому угодно. Прозу я начала писать раньше, чем стихотворения. В детстве я её не записывала, а просто — сочиняла, проговаривала, проигрывала сюжет с несколькими куклами и забывала. Эти истории сами приходили ко мне, я пропускала их через себя, а потом — никогда к ним не возвращалась. В школе я писала историю о каких-то наркоманах, при этом неплохо изучив тему, к тому же изучать особо не приходилось: многое происходило где-то рядом. Прочитать пару работ Берроуза и «Я, мои друзья и героин» — было достаточно, чтобы точно решить для себя раз и навсегда: с такими историями мне не по пути. В период обучения в академии я писала роман «Сталь», чтобы отвлечь себя от всех проблем, которые пытались меня сломить, изменить, уничтожить. Роман был простенький, напоминающий российские сериалы-мелодрамы, которые любила смотреть мама. По большей части она их тоже смотрела только для того, чтобы отвлечься от проблем. «Сталь» состоял из нескольких частей. Вторую часть я так и не дописала: бабушка умерла, и я перестала быть поэтом и писателем на полтора года. Но не замолчала. Бары стали моим убежищем от тревожных мыслей. Тревожнее всего было то, что я начала их замечать. Мне казалось, что я никогда не испытывала подобного. Но оказалось, что раньше у меня не было времени и сил на рефлексию. Всё это время я тревожилась за бабушку, за маму, за брата, за папу; за экзамены, курсовые и прочее — я не тревожилась никогда. В то же время я работала журналистом в частной газете, где писала простенькие статьи и критиковала свой родной город за то, что он не дотягивает до уровня комфортной жизни. За то, что происходило после этих статей и репортажей я тоже не переживала: я в Сибири, ссылать меня некуда. А если я неправа — подавайте в суд, мне не страшно. Не страшно было даже тогда, когда на меня пытались наехать люди из администрации: что вы мне сделаете? Что? Ни-че-го. Иначе я об этом напишу: в газету, в свой блог — везде. Благословенное было время, когда у слова была какая-никакая свобода, а журналистов не трогали. Никакой тревожности не было и тогда, когда академия закончилась и было много предложений о дальнейшей учёбе с перспективами преподавания и ни одного предложения о толковой работе. В то же время меня пугало то, что я не чувствую никакого волнения, когда выхожу на сцену или общаюсь с кем-то новым. Раньше я хотя бы немного переживала о том, что болит горло и звучание будет не тем; что я едва помню текст и, как бы его не забыть; что, возможно, не следовало именно так начинать разговор… А после того как бабушки не стало — осталась пустота: исчезли даже страхи. Совсем. Я знала, что делать, если текст забудется. Знала, что другое звучание заметят в лучшем случае два-три человека и ничего не скажут. А разговор… Принимай меня такой, как я есть, или отвали. Будто появлялась новая версия меня. Будто детство с уходом бабушки тоже навсегда закрыло от меня дверь. Ни чудес. Ни волшебства. Ни чувств. Вакуум. И с этой новой версией себя — некогда было знакомиться. А может быть — страшно? Она спокойно и без волнений решала все проблемы, ничему не придавала особого значения, была холоднее льда и расчётливее любого компьютера. Она не улыбалась и не собиралась идти на уступки; ни с кем не считалась и шла к своей цели вопреки всему. А я такой никогда не была. Мне она казалась совершенно чужой. И потому требовалось заглушить эту новую версию себя: каверами, своими песнями, общением, знакомствами, вечеринками, новыми знаниями — чем угодно, лишь бы хоть что-то почувствовать. Почувствовать, что ты ещё способна на творчество, а значит — на жизнь и огонь внутри себя. Как в детстве. Кажется, что даже с Женей я согласилась жить вместе только потому, что хотелось почувствовать хоть что-нибудь. У нас было много прикольных моментов, но расчётливость — никуда не уходила. Мы могли сойти за счастливых, но я ничего не чувствовала. Всё, что было тогда в голове: «это оплатит Женя», «об этом позаботится Женя», «пусть это решает Женя» и тому подобное. А я тем временем могла читать что-то новое; писать что-то новое; учить что-то новое; выступать, а ещё работать, избавив себя от части рутинных проблем и переживаний. Я ведь ещё не знала, что если вовремя не принять себя, не остановиться и не понять — тьма придёт и заберёт у тебя всё. И, кажется, прийти она решила именно в тот вечер, когда ещё ничто не предвещало о появлении Ады и Лады, но уже намекало на то, что всё в этом мире не просто так и пора учиться распознавать знаки и тонкие нити причинно-следственной связи, иначе — будет слишком поздно. А в тот вечер мы были в доме у Верга. В тот вечер собрались почти все: Ира и Макс приехали в отпуск; скорпионарий собрался в полном составе; Женька ещё жил и работал в Кемерово, потому у него мы оставили все инструменты; и Инка — впервые попала в компанию моих друзей и успела увидеть их всех лишь однажды. Дель таскала с собой весь вечер ноутбук, собираясь поработать после нашего выступления. Мирослава мечтала набухаться после тяжёлой недели. Кирилл весь вечер разбирался с новым телефоном. Макс и другой Макс постоянно о чём-то спорили, а потом расходились в разные углы, чтобы не обострять ситуацию. Верг и Женька строили какие-то очередные грандиозные планы по быстрым заработкам и недолгосрочным проектам. Инка в какой-то момент вызвалась приготовить коктейли. Мы же с Иркой обсуждали мой новый проект — «Мир фикрайтера», основанный на аудитории с небезызвестного сайта. И ближе к ночи: — Нель, ты же слушала «КиШ»? — спросила Дель. — Кого? — не понимала я. — «Король и шут», — встрял Женя. — Не, мне чего-то тексты не понравились, — отмахнулась я, надеясь, что на этом всё и закончится. — В смысле?! — изумились все, кто это услышал, и произнесли эту фразу едва ли не хором с осуждающей интонацией. — А что ты слушала? — тут же решил уточнить Женя. — Ну, вот это — «Прыгнуть со скалы», — ответила я, и продолжила: — Что за слабохарактерная фигня? Манипуляция уровня детский сад: ты меня отвергла, пойду умру… — Нет-нет-нет, стоп, — не дала договорить мне Дель. — Ты не с того начала, — говорила она, копаясь в своем ноутбуке. И она включила «Куклу колдуна». Текст меня вновь не впечатлил. Не впечатлил так, что я бы приняла его за текст начинающего стихоплёта, будь это текст, а не песня. Зато музыка: вроде бы простая, но в то же время я понимала, что референсы сняты с чего-то, что осталось далеко в прошлом, с каких-то истоков. Не бездарно перекопированы, как многими, а очень хорошо адаптированы. И в то же время я неожиданно для себя поняла, что творчество этой группы прошло только мимо меня, а они все готовы были пуститься в пляс и прекрасно знали текст этой песни — подпевали так, что я почти не слышала оригинал. — Что-то мне это напоминает, — заключила я. — Есть инфа, чё они слушают? — тут же обратилась я к Дель. — Она вообще ничего не зна-а-а-ает, — почти плакал другой Макс. — Ой, а ты Пруста не читал! Бездарь! — заступился Верг. — Ты тоже это слушала, — ответила Дель и скинула мне пару песен моих любимых «Ramones», «Dead Kennedys» и, конечно, «Misfits». — О, точно, вот что мне это напоминает, — ответила я, и мне даже очень захотелось включить свою любимую «Descending Angel». — Нет, ну ещё же они этих слушали… — встревал другой Макс. Пока мне скидывали всё, что знали, я думала, что внезапно моё окружение превратилось в секту. В секту «Свидетелей «Короля и шута»». А ведь до этого дня они казались вполне нормальными людьми — целостными личностями, которые совершенно не следят за другими личностями так пристально. Мне даже хотелось приколоться и спросить у них о Князе или Горшке что-нибудь эдакое, но у них так горели глаза, и они так хотели заразить меня этой любовью именно к этой группе и этой музыке, что на мгновение я почувствовала себя старше их всех. Они почти соревновались в том, кто больше и лучше знает, и что знает, и кто был на концерте, и с кем сфоткался Горшок, а с кем – Князь, кому и что сказал, мимо кого прошёл, на кого посмотрел… «Такие милые, — подумала я, глядя на них и слушая их рассказы. — Может, тоже так же сойти с ума и увлечься чем-нибудь подобным? Они прям живут… Новостями и сплетнями о чужих жизнях, но всё же…» Эту идею я отмела в ту же секунду, потому что прозвучала фраза от Иры: — А давайте на «Куклу колдуна» кавер сделаем? И все пришли в восторг, задаваясь вопросами: почему они раньше до этого не додумались и как им самим такое в голову не пришло? Спустя время мне иногда кажется, что Ира знала, что она предлагает. Припев «Куклы колдуна» был для меня слишком динамичным, а секта — обязательно постарается максимально сохранить исходник, так как лучше ничего не придумают. Если бы я была коварной и расчётливой где-то по ту сторону — так бы и подумала и предложила бы эту песню, чтобы всех рассорить. Изначально я пыталась отказаться от этой идеи: мол, как-то странно исполнять подобное женским вокалом, давайте вы, а я могу и на бэках побыть (вон, как Горшок. Слышите же его?), а могу и вовсе не быть… Но они уже всё представили. Неделю я учила текст; неделю молча наблюдала за тем, как они всё копируют и ничего не перерабатывают. Радовало только одно: скрипку они не найдут нигде и никогда. Потому этим занялся Женя: он же действительно умел на гитаре всё. К этому же подключился Кирилл с клавишами… И скрипка не была нужна уже на следующий же вечер. А ещё радовало, что Князь расставил гласные в песне будто под меня: было где вдохнуть и выдохнуть, и возможно, к тексту я придиралась зря. Стилистически — он всё ещё казался мне слабым; художественно — слишком банальным; ритмично — идеальным. В пятницу мы решили собраться днём и наконец-то отрепетировать то, что должно получиться. Глеб (владелец бара в Кемерово) отдал мне ключи, при условии, что дальше сцены никто из моей группы энтузиастов в баре не пройдёт. — Никто не бухает, и дальше сцены не ходим, — предупреждала я. — Обречены на страшные муки, — выдыхала Мирослава, проходя за мной следом. Макс выстраивал звук и подключал всех; остальные выбрали один столик, чтобы туда скинуть все вещи; мы с Ирой распаковывали сумку с едой и водой, чтобы никому не пришло в голову пойти в бар или на кухню. Другой Макс зажёг свет во всём клубе. Я закрыла дверь, чтобы никто не вздумал к нам ломиться раньше времени. В голове я прокручивала вопрос, который хотела им задать: я успела глянуть пару лайвов «Куклы колдуна» и не только, и… Сказать, что я никогда не слушала до этого «Король и шут» — ничего не сказать: я не знала, как выглядят Горшок и Князь, и уж точно ничего не знала о них. Мне было некогда — у меня была своя прекрасная жизнь, в которой не было места чужим историям. — Они наркоманы? — начала я вечер с этого вопроса, пока Макс настраивал звук. — Только Горшок, — рассказывал другой Макс. — Он завязал, — тут же поспешил ответить Кирилл. — Ну, да, конечно, — хмыкнула я, которая изучила в своё время тему зависимости «от и до», чтобы точно не попробовать. — Он же очень талантливый! И времена какие… — оправдывали они своего кумира. — Есенин же тоже бухал! — пытались они найти хоть какие-то аргументы. — И чем у Есенина всё закончилось? — напоминала я. Слово за слово. И вот — я одна против всех: мне не нравилось петь то, что они хотят. Почему? Потому что это — их нездоровый фанатизм: они копируют и не пытаются сделать лучше, будто это нельзя превзойти. Потому что я не могу следовать по творчеству того, кто слабее меня: зависимость — отвратительная слабость, которую я не могла принять ни под каким соусом. А ещё: было действительно странным видеть нескольких людей в одной комнате в футболках или с шарфами «Король и Шут». До этого дня никто из них не носил эти вещи, никто не говорил, что слушает эту группу. — Чёрт возьми! Посмотрите на себя, — а у меня заканчивались разумные аргументы в споре, и я переходила к неразумным. — Да ладно! Ты просто спеть это не можешь! Так и скажи! — выдал внезапно другой Макс, тоже перейдя к подобным аргументам. Замерли все. Они ведь тоже достаточно хорошо узнали меня к тому времени и поняли: нельзя копаться в моём тексте, сомневаться в моей адекватности и точно нельзя сомневаться в том, что я не справлюсь с чем бы то ни было. — Ах, ты ж… — пока я шла к микрофону, словарный запас моих друзей пополнился на пятьдесят этажей мата. — Чё стоим? Играйте! — кричала я. И как выяснилось в ту же секунду — камнем преткновения стала не я, а они сами: которые не договорились изначально и самонадеянно (каждый сам за себя) решили, что всё могут, ничего сложного, все ведь знают эту песню и всё получится. По итогу — не получалось ничего. Они не созванивались перед этой репетицией и не встречались. Они думали, что стоит им (фанатам!) встретиться и всё сложится само собой. Но ничего не складывалось: каждый выделывался друг перед другом. — Да, Ир! Ну не так! Дай сюда! — кричал Кирилл. — Ты меня учить будешь?! — возмущался Макс на другого Макса. Началось какое-то безумие. Такими я их никогда не видела. До этого дня: если что-то у кого-то не получалось — никто ни на кого не орал. Либо делали проще, либо добивались того, чего хотим добиться: спокойно, методично, повторениями. Но в тот день — они будто сошли с ума все и сразу. Никто и никому не собирался уступать. И наконец: Ира толкнула Кирилла, он что-то ей ответил, и на защиту Иры уже спешил её муж… — Кто-нибудь может, блять, сыграть в этом зоопарке, чтоб я спела?! — и я заорала, только чтобы это остановить. Они умолкли на пару секунд. — Придурок, — прошипела Ира последнее слово, адресованное Кириллу. — Ладно, похуй! — продолжала я. И петь без музыки «Куклу колдуна» оказалось вполне реально. Под конец первого припева музыка начала появляться, и становилось немного легче. Но исчезла она так же быстро, как появилась. — Ты слишком протягиваешь, — обратилась ко мне Ира. — А это ведь панк-рок! — тут же подхватил Кирилл. — Это панк-рок?! — захохотала я. — А может, просто я могу протянуть, а они — нет? Поэтому они — панк-рок? Обязательно делать как они? И лучше бы я молчала, но никому из них не было позволено задевать моё самолюбие: оно отвечало незамедлительно. И запускало очередную взрывную цепью. — Да ты только две песни и слушала! — начал кто-то из них. — А это целая вселенная! — подхватил кто-то ещё. И они орали наперебой, что я ничего не понимаю, и как я вообще могу судить об этой группе, и кто мне дал право…. И, конечно, можно было бы возразить на каждое их слово, но то ли я была не в том настроении, то ли и без того знала, что рано или поздно они пожалеют об этом. — Так, пошли на хер все, — я прошла сквозь толпу. И больше ничего не собиралась говорить. Собрать вещи и уйти. Но они будто спятили окончательно. — Нет-нет, ты никуда не пойдёшь, мы все встали в такую рань, чтобы приехать и отрепетировать, — дорогу к моим вещам мне перегородил другой Макс. — Вот именно! Я на такси из Кузни ехала, столько денег потратила! — к нему присоединилась Мирослава. — И что вы мне сделаете? Привяжете к стулу и заставите петь? — хмыкнула я, обходя их обоих. — А это идея! — ответила Мирослава и вырвала из рук мою сумку. Расчёт был очевиден: в сумке могли быть ключи от бара, деньги и документы. Но в моём гардеробе одежда без карманов — не имеет право на существование. В сумке я могу таскать кучу косметики, блокноты, запасную пачку сигарет и пару запасных зажигалок, ручки и карандаши, бижутерию, влажные салфетки, но точно не ценные вещи. Уехать домой? В Кемерово у меня было полно родственников, к которым я могла спокойно прийти и переночевать, они бы и увезли меня домой. Сумку Мирослава кинула Дель, Дель кинула сумку Кириллу… В очередной раз я почувствовала себя старшей сестрой им всем. — Вот придурки, — выдохнула я и вышла на улицу. Месть — блюдо, которое подают холодным, но я решила, что и горячее тоже будет неплохим — было как раз обеденное время, потому закрыла их в баре. Продемонстрировав им через окно ключи, я закрыла это окно, опустив ставни, и закурила. Конечно, они могли разнести бар, но я надеялась вернуться, как только докурю сигарету. — А чё, ещё никто не пришёл? — откуда-то внезапно возник Верг. Вот кого я точно не ожидала увидеть на репетиции. — А ты, что здесь делаешь? — только и нашла я что ответить. — Да так, мимо проезжал, — ответил он, тоже собираясь закурить. Едва я хотела сказать, что они в баре и почему я их там закрыла — включились уличные колонки. — Лавицкая, если ты сейчас же не откроешь дверь — я здесь нахрен всё разнесу! — угрожала Мирослава. Ничего не понимая, Верг посмотрел на меня, а потом на дверь и окно. В своё оправдание я только показала ключи. В колонках раздался звук бьющегося стекла. Верг кинулся было к двери, но я его остановила, схватив за руку. — Не настолько они придурки, — сказала я, и в опровержение — в колонке разбилось что-то ещё, но звук показался мне на мгновение таким же, как и предыдущий разбившийся предмет. — По-моему, настолько, — указывал он вверх, откуда доносились звуки. — Кто там? — спросил он, всё же закурив. — Скорпионарий, Женька, Ирка и Макс, — ответила я, проходя по террасе; в колонках что-то загремело: было похоже на то, что передвигают мебель. — Они с ума сошли: заранее ни о чём не договорились, орут друг на друга, начали гнать, что я пою не так, а ещё я виновата в том, что не фанатею с «Короля и шута», — рассказывала я ему повестку дня. — Женька, Ирка и Макс — ещё простят, а остальные… — Верг качал головой и едва не хохотал. В колонках разбилось что-то ещё. — Дель порежет меня на маникюре; Мирослава будет переворачивать эту историю долгое время, обвиняя меня во всём; другой Макс и Кирилл — скорее всего, подставят меня в самый неподходящий момент, будто так сложились обстоятельства, — это очень предсказуемо. Куда страшнее месть Жени, Иры и Макса — эти выскажут мне всё прямо сейчас, стоит открыть дверь. Мне казалось, что всё пройдёт безболезненно и как обычно: мы и не так ссорились до всего этого, но быстро отходили и мирились в тот же вечер. Сигарета была докурена и выброшена в урну, я направилась к двери. — Подожди, — окликнул Верг. — В тебя может что-нибудь полететь, — предупредил он. — Я отобью, — ответила и вставила ключи в замок. Колонки мгновенно выключились. И мне пришла идея ещё лучше, чем просто их запереть. Я набрала номер самой разъярённой из них — Мирославу. — Ты открывать думаешь или нет?! — тут же заорала она в трубку. — Нет, конечно, — ответила я. — Включите колонки и начинайте играть, а петь я буду отсюда. Верг захохотал во весь голос. — Там Верг? — изумилась она, но тут же нашлась: — То есть ты нас закрыла, а теперь позвала Верга, чтобы он за тебя заступился?! Сама ты свои проблемы решить не можешь?! — Ваши фанатизм и неорганизованность — не моя проблема… — начала было я. — Неля, какой фанатизм? Это ты не хочешь нормально петь только потому, что тебе не нравится «Король и шут»! — кричала Дель. — Ещё и заперла нас здесь! Ты нормальная вообще?! — подключилась к ним Ира. Я сбросила вызов. Колонки снова включились. — Сколько песен ты спела так, как хотела, и мы тебе ничего не говорили! — продолжала Мирослава. — Слава, ну нельзя так, — пытался оставить её другой Макс. — Ты постоянно от нас что-то требуешь, а своих косяков признать не можешь! — кричала Дель. — Девчонки, хватит! — почти кричал Кирилл. — Давай ключи, я открою; можешь поехать ко мне, я… — тут же говорил Верг. Было бы прекрасно: поехать к Вергу или к родне, оставить их, ничего не объясняя — но так я научусь поступать позже, а тогда — мной ещё не была освоена такая ледяная мудрость. — У меня там сумка, — ответила я и решительно открыла дверь. Пройдя в зал, я поняла, что всё оставалось на своих местах; Дель снова была со своим ноутбуком и через него включали звук разбитого стекла. — Да наконец-то! — только и нашла, что сказать Мирослава и мигом проскочила мимо меня на улицу. — Какой дешёвый трюк, — хмыкнула я, указывая на ноутбук. — А чего побоялись настоящую-то посуду бить? — Да, пожалуйста! — Дель грохнула об пол стойку с фужерами. — Да как вы заебали! — закричал Женя. — Нахуя ты это сделала?! — он оказался около Дель. Моя сумка лежала около барабанов; я прошла на сцену мимо другого Макса, который только и смог покачать головой. — Глеб нас больше сюда не пустит! — истерила Ира, тут же собирая осколки. — Ты так порежешься, собрать надо чем-то, — около неё был Макс. Верг и Женька пожали другу руки… На сцене со мной были только Кирилл и другой Макс. — Играйте, — сказала я, забирая сумку. — Тёмный, мрачный коридор, — начала я, не дожидаясь. Мир нас не взял и после этого. Когда играли только Кирилл и другой Макс — это был первый и… не последний раз, когда я спела «Куклу колдуна» нормально. Стоило всем остальным вернуться к своим инструментам — мы пережили ещё пару ссор, а потом в бар стал подтягиваться персонал. Верг и Женя тут же урегулировали все проблемы, которые могли возникнуть из-за выходки Дель. Остальные продолжали ругаться и уже из принципа за то, что я их закрыла на пятнадцать минут, давить на меня: всё же протяжно, всё же не так, как они видят. Какое-то время я соглашалась: давайте ещё, мы же репетируем, попробуем так да эдак. Кто-то выходил курить, кто-то уже добрался до алкоголя… Казалось, что напряжение спадает и вот-вот всё получится, но вдруг — с террасы донеслись крики. И не просто ругань, а крики полупьяной драки: Мирослава сцепилась с Ирой, которая после выходки Дель, мгновенно перешла на мою сторону. Кого я могла в этом случае защитить, права она или нет? Конечно — Иру, потому что с ней мы прошли так много, а Мирослава… Мирослава просто время от времени была в моей группе. — Не смей её трогать никогда! — я оттолкнула Мирославу так, что она снесла столик на террасе, сорвала штору, пытаясь ухватиться хоть за что-то… И вечер на этом закончился. Лето 2012 года только начиналось, а наша дружба прекратилась почти на год. Мирослава больше не появлялась в барах, ни с кем не разговаривала, не брала трубку и не отвечала на сообщения. Через пару дней к ней присоединились Дель, Кирилл и другой Макс. Мы остались своей компашкой, и с нами был Верг, который совершенно не разделял ничьей позиции и долгое время пытался нас помирить, подстраивая случайные встречи. На какое-то время я тоже ушла в молчанку, погрузившись в проект «Мир фикрайтера»: мы ещё не создали паблик, но изучали сайт, с которого наберём подписчиков. Я выкладывала на сайт старые стихотворения, старую прозу… а потом удаляла, понимая, что давно не пишу ничего нового. Требовалось писать новую прозу, новые стихотворения… Но ничего не приходило в голову. К тому времени мои стихи уже были несколько раз опубликованы в журнале «Путеводная звезда», я добилась того, чтобы мои стихи попали на страницы альманаха «Огни Кузбасса». Мне устраивали творческие встречи в родной школе, но… Всё это были старые стихотворения, в которых я внезапно для себя увидела только хорошую технику и никакой жизни. — Почему ты больше не пишешь? — спросил как-то Женя, прочитав несколько моих стихотворений. Женя тоже писал стихотворения, но не относился к этому не так серьёзно, как я: он говорил, что они к нему иногда приходят и, если не лень, он записывает. — Потому что я не знаю, о чём писать: ничего не чувствую после смерти бабушки, — рассказала я ему, надеясь, что на этом всё и закончится. — Ну, раньше же писала, — не отступал он. — Да глупости это всё, какой из меня поэт? — смеялась я. — Да? Значит, тот редактор, о котором ты мне рассказывала, — оказался прав? — он мгновенно нашёл, как меня мотивировать. История с редактором была давнишней. Прежде, чем оказаться на страницах альманаха «Огни Кузбасса», я оказалась однажды на встрече с главным редактором этого альманаха, и он говорил: — …почему мы совсем молодых не берём? Потому что сейчас это для вас увлечение — писать стихи, а потом вы это бросите и займётесь взрослой жизнью. Звучало это для меня примерно так же как: зачем женщинам высшее образование, вы потом выйдете замуж. А я и правда начинала заниматься взрослой жизнью: в октябре мне предстояло выйти на официальную работу, о которой я ещё никому не говорила, так как даже не представляла: насколько меня хватит и хватит ли вообще. — Ну, иногда-то я пишу, — искала я себе оправдания. — И? Где публикации в журналах? На сайтах? — не отступал Женя. — Мне это пока не надо, — всё же отмахнулась я. В январе 2013 года мы вернулись к вопросу о моей писательской деятельности, и я снова начала публиковать на Фикбуке свои старые стихотворения. К ним внезапно стали добавляться новые. В одно утро пришёл инсайд, что теперь я абсолютно свободна: необязательно писать для журналов и газет; намного важнее новые возможности. Новые стихотворения я публиковала на сайте, который мы изучили вдоль и поперек, и они мгновенно находили отклик: мне писали отзывы, со мной дружили в соцсетях. — Точно! Ты будешь лицом проекта: твоё творчество нравится, в этот паблик впишутся ещё и из-за тебя, — говорил Женя. Всё это не могло не вдохновлять. Какое-то время я даже ловила себя на том, что снова ожила, снова что-то могу чувствовать: жду отзывов, думаю над каждой строчкой, радуюсь огромным комментариям, которые были больше моих стихотворений. В феврале мы наконец-то создали паблик «Мир фикрайтера» и стали его наполнять подписчиками, контентом, строить невероятные планы, брать в админы совершенно незнакомых нам людей. Конечно, я представляла себе это всё не так: мне хотелось, чтобы Мирослава, Дель, Кирилл, Верг, другой Макс — тоже принимали в этом участие, но мы были в чёрных списках друг у друга и оправдывали себя тем, что не можем друг другу написать, будто до кучи — сменили номера телефонов и уехали в разные страны. В марте я услышала у своего брата песню, с которой, как мне казалось, всё закончилось — «Куклу колдуна». — Ты чё, «Король и шут» слушаешь? — Да они такие крутые! Смотри! — глаза у него горели так же, как у моих друзей полгода назад. Он рассказывал мне всё о Горшке, всё о Князе, включал мне песни, которые ему нравятся… И вдруг, я поймала себя на том, что мне тоже начинает нравится «Мёртвый анархист», «Матёрый старый волк», «Медведь», «Маска»… Те песни, где больше вокала Горшенёва. Совсем в восторг я пришла от сольного альбома Горшка — это был восхитительный панк-рок. Мы стали слушать «Король и шут» вместе. Нам безумно понравился «TODD», и мы даже хотели съездить, чтоб посмотреть…. 19 июля 2013 года я сидела летом дома у родителей: забивала ленту «Мир фикрайтера», готовилась к долгожданному отпуску. Фоном играл «КиШ», я искала контент и тут же занималась рассылками для новых подписчиков… — Да как так! — закричал в комнате брат. — Что там у тебя? — спросила из другой комнаты мама. — Горшок умер! Лика, ты прикинь! Горшок умер! — тут же оказался он на кухне с этой новость, с совершенно растерянным выражением лица. — Да ну, бред, — не поверила я, и тут же открыла новости. Через пару минут мне начали звонить и писать — на связь за всё это время впервые вышла Мирослава, которая написала мне с левого аккаунта, и скинула ссылку на новость, о которой я уже знала. И добавила: «…нам надо завершить начатое». На следующий день мы собрались в баре у Глеба без лишних объяснений и слов: такая внезапная смерть стала потрясением для всех нас. Репетировали мы уже спокойно, будто все повзрослели. Мирослава только удивилась, что моему младшему брату удалось то, что не удалось им всем. Позже мы сделали ещё не один кавер, и, пожалуй, это вдохновляло их больше, чем что-либо другое. Кавера на Летова и Янку, например, их так не воодушевляли. А весной 2014, на мой день рождения, мы развели философский разговор, где я и произнесла фразу: — Ты представляешь, как мне сорвёт крышечку?