ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. АДА И ЛАДА

— Представим человека, который говорит и делает то, что думает, — предлагала я всем, кто собрался в моей комнате. — Мы же все думаем… — не понимала Дель. — Это понятно, — я не могла объяснить, что именно хочу донести; мыслей было слишком много — настоящий хаос, но этот хаос внезапно пробудил во мне какой-то импульс, будто спустя четыре года после смерти бабушки — я снова ожила. Объяснить идею мне было трудно, потому решила привести пример: — Смотри, стоишь ты на остановке, куришь. Какая-то бабка-зожница подходит и говорит: а можно, мол, не дымить, я не собираюсь этим дышать и так далее. Твоя первая мысль? — В сторону отойду, — буркнула Дель, будто я прижала её к стенке и требовала немедленно ответить правильно, иначе — расстрел. Ответила она неправильно. Вернее — как большинство, выдала то, что от неё ожидают услышать: озвучила действие, а не мысли. — А подумаешь-то что? — не отступала я. — Ну, закачу глаза — максимум, — продолжала бурчать Дель. — Я подумаю, что они заебали тут за ЗОЖ бороться, когда мы дышим натурально всякой химией и углём, — не выдержала и встряла Мирослава. — Вот! — я почти ликовала: наконец-то хоть кто-то понял. — Героиня этой истории, — продолжала я, — говорит то, что думает: она не играет, она не становится удобной или правильной, она дожила, скажем… До двадцати шести и остаётся такой, как ты или я были лет в двенадцать… — Ну, не… Я была слишком хорошей, меня мать убила бы, — продолжала Мирослава. Но это я и без подобных историй могла считать: она невероятно старалась быть самой лучшей во всём, пока не познакомилась со мной. — Это всё твоя заразная привычка: сначала делать, а потом думать! — часто повторяла она, когда поступала слишком импульсивно. — И этот человек недоволен всем, — комментарии Мирославы или кого-либо ещё — мне не мешали, я продолжала рассуждать вслух и рисовать своего персонажа: — Вообще всем. И его единственные мысли — именно такие. Сплошной негатив. Ничего хорошего не видит. Может, потому что ничего хорошего на самом деле нет? Это мы в своих масках и социальных ролях привыкли рисовать только хорошее? — Знаешь, тебе стоит просто день посидеть у меня, пока я пилю ногти всяким курицам, — хохотнула Дель, и добавила: — У них плохо всё: кредиты, автокредиты, ипотеки, и на ноготочки она ко мне пришла. — Мы живём в разных городах, но ко мне те же куры приходят фоткаться, я не пойму? — подхватила Ира, которая к тому времени раскрутилась с фотографа, бегающей за всеми, до фотографа со своей студией в Питере. — А может, хорошего и, правда, нет? — от Мирославы, как обычно, не ускользнула самая главная мысль моего будущего романа. Мысленно я улыбнулась и готова была её обнять, но хаос в голове надо было упорядочить, а значит: проговорить, обсудить, вывалить его всем, кто рядом. — Я не знаю, как вам это объяснить, — говорила я, потому что мыслей было слишком много, чтобы сформировать их в слова. — Но создать мне хочется именно такого персонажа. Она бесится от всего на свете и этим же раздражает всех. Она несчастна, она страдает, но не хочет этого признавать и принимать чьей-либо помощи. — Прям противовес Мышкину, — заметил Верг. — Ну, не дотянул Фёдор Михайлович Мышкина до Иисуса, чё уж там, — Верг едва не сбил меня с мысли, уводя тему к любимому писателю, о чьих произведениях я готова была говорить бесконечно: столько времени было потрачено на статьи и самостоятельные исследования… Сколько раз Верг звал меня поступить к нему на кафедру — и не сосчитать. — Настасья Филипповна в наши дни! — выкрикнул ещё один Макс. — Ужас. Нет, — ответила я и тут же: — Хотя… Там должна быть вторая. Какая-то мистическая. Такая… Вот да. Только не Настасья Филипповна, а что-то типа… Хм… Она делает только хуже своей помощью, потому что был какой-то конфликт до этого. И она вообще это не со зла, а так — потому что по-другому не умеет. И когда они вместе — держись, грёбаный мир, — я рассуждала вслух, и эта вторая виделась мне в чёрном и красном; решительной, смелой — такой, какой я никогда не хотела быть. Ведь куда проще оставаться простой, слабой: все тебе помогают, всем с тобой хорошо… — Типа тульпа? — спросил Верг. — Кто? — спросила Ира у Макса, и тот принялся ей что-то отвечать. — Типа да, — представляя и не представляя, отвечала я. — И со временем она становится отдельной личностью… Или нет. Но она точно должна быть. — И которая настоящая — она должна слушать рок, такой, знаете, говнарский… — зачем-то сказала Ира, а я подумала, что в этом что-то есть: как минимум я смогу оторваться за всё, что мне предлагала петь эта компания друзей. — Не-не, веселей будет, если она будет в этом разбираться, — идеями стал делиться и Макс. — Ну, или очень старательно делать вид, что разбирается, и такая: я одна в белом пальто стою красивая, а все — дураки. Я знала, как их заткнуть, поэтому: — Как Горшок, что ли? — Что?! — тут же возмутилась Ира, которая с недавних пор стала ещё более лютым фанатом Горшка, стоило ему умереть. — Ох-ох, — засмеялась я. — Только не бейте меня, но его рассуждения об анархизме и прочая философия — ну, наивненько и несерьёзно совсем. — Ну, так он и не политик, — бубнила Ира. — Ну, так и занимался бы своими делами и не лез не в свою сферу со своими рассуждениями, — продолжала я. — Ладно, давайте не ругаться. Панки хой, Горшок живой… — встрял Верг. — Аминь, — брякнула я. — Неля! — снова Верг, который не хотел ругани. — Что? Земля ему пухом или что? — а я не унималась. — Ты ужасна! — заключила Ира. В этот момент я и решила, какой будет вторая — она будет ужасна, она могла бы пошутить и не так. Дофига работы ожидалось только с первой. — Как же у меня крышечка поедет, силы Тьмы, — и я лишь отдалённо представляла, как именно она поедет. Если с Ладой всё было понятно, с Адой — нифига понятно не было. Я стала ловить себя на первых мыслях, а там — ничего: меня ничто не раздражало и не бесило по-настоящему. Тем более меня не бесили дети, старики, и… Нет, мне никогда не хотелось, до этой трилогии, сжечь к херам половину города. Чтобы написать про Аду — надо было стать Адой. И лучше бы я никогда этого не делала. Эта трилогия в какой-то момент стала мне настолько противной и чужеродной, что её хотелось распечатать только для того, чтобы сжечь. Первую часть этой трилогии такой, какая она была изначально, — уже никто и никогда не увидит. В сети гуляет переписанная и довольно правильная версия. Изначальная же версия была максимально экспрессивной, неправильной, не такой, какой должна быть литература. А называлась она: «Мой личный сорт анархизма». Почему мне захотелось назвать её именно так — ответ лежал на поверхности. Смешать попсовую фразу «ты мой личный сорт героина» со словом «анархизм» — это привлечь максимальное внимание таких, как Ада. Они должны были увидеть в ней себя, взбеситься и начать писать мне гневные отзывы о том, что я ничего не знаю об анархизме, — тем самым делая роман «Мой личный сорт анархизма» популярным, привлекая к нему ещё больше внимания. Так это и работало. Прибавить к тому стоило ещё, конечно, специально обученную публику: Иру, Женю и Макса, которые вступали в дискуссии или разводили откровенный срач в комментах под каждой новой главой с каждым несогласным. Ну, ведь не зря мой любимый герой — Капитан Джек Воробей, а он говорил: — …но вы обо мне слышали. Всё это так же хорошо работало для привлечения подписчиков в наш паблик «Мир фикрайтера». Читатели моей скандальной работы со словом «анархизм» заходили на мою страницу, видели ссылку на паблик, щёлкали и попадали в писательский рай: полезные статьи, обмены отзывами, обсуждения писательских проблем, картинки для вдохновения, любимая музыка — комьюнити, которого им не хватало. Однако они забывали о том, что автор «Мой личный сорт анархизма» и админ паблика «Мир фикрайтера» — это один и тот же человек, а люди, с которыми они пару часов назад ругались в комментах под чужой работой, — админы этого паблика. Мы напоминали о себе как могли, но аудиторию при этом не теряли, а привлекали ещё больше. До этого я никогда не задумывалась, что люди — это просто и управлять ими — легко. Но ещё легче — потерять их доверие раз и навсегда. Впрочем, общение с Вергом и Женей тоже оставили на моём мышлении свой отпечаток: они знали, как продать что угодно, потому что продавали что угодно, а я просто слушала, наблюдала и запоминала, а потом мне стало интересно изучать маркетинг самостоятельно. И в какой-то момент я стала встревать в их серьёзные разговоры, что-то советовать, и мои идеи принимались как очень крутые идеи, которые продавали быстрее и выгоднее. С такими знаниями я не должна была работать в библиотеке, но она была основным источником дохода, а вот дополнительным — стали бары. Нет, мы так же выступали бесплатно, но я знала: как заманить в эти бары выступать тех, кто за свои выступления берёт деньги. А это — ещё один источник дохода и полноценное завоевание доверия владельцев бара. Работая над Ладой, я выпускала на свободу ту, вторую, которая появилась после смерти бабушки, с которой давно пора было познакомиться. Кроме баров ещё одним источником дохода мигом стал диплом: составить заявление, проконсультировать и не только — всё это несло не только деньги, но и ценные подарки. Работая над Адой — я сходила с ума. Бросить библиотеку, по большому счёту, я могла в любой момент, но… Аду невозможно было создать, не страдая так, как страдала Ада. Утром и вечером я каталась — на работу и с работы — в тесном ПАЗике, в котором было трудно любить человечество, отдельных людей, город и всё мироздание. Иногда ненависть достигала такой силы, что жгло в груди, где-то в самом солнечном сплетении. Я собирала свои мысли, возникающие из-за таких бабок, которые были недовольны моим курением на остановке; собирала свои мысли, когда слушала на кухне сплетни коллег; собирала все мысли, которые приходили ко мне, пока я ездила на автобусах. Ненависть возникала из-за несправедливости и наплевательского отношения одних людей к другим: власти области и города были плюющими. Они совершенно не заботились о том, что транспорта между Салаиром и Гурьевском не хватало для простых смертных, что расписание составлено так, будто у каждого второго есть личный автомобиль, потому плевать ему на расписание автобусов — и так по всей области. Больше всего меня раздражала ситуация, когда мне нужно было попасть хотя бы к десяти утра в Кемерово или в Новокузнецк из своего Салаира. Об остальных городах Кузбасса и говорить нечего было — попасть на общественном транспорте в них было одной проблемой, а второй — выбраться оттуда. «Когда-то ходили электрички», — слова бабушки я прокручивала в голове часто и не хотела понимать: почему электрички не ходили в настоящем времени, почему остались только автобусы. А ещё я вглядывалась в лица. Наблюдала за людьми. Слушала их разговоры. Записывала всё, что могло пригодиться для персонажей: друзей и врагов Ады и Лады. И вот однажды — в этой истории появился главный босс. Кажется, была весна. Мной перечитывался любимый в то время роман «Мастер и Маргарита», я ехала в автобусе и читала его с маленького экрана сенсорного «Nokia», который был у меня на тот момент. Это было страшно неудобно, но оказалось, что спустя несколько лет после школы — в двадцать четыре года — «Мастер и Маргарита» стала для меня совершенно новой книгой, а потому — перечитывать её я была готова даже с бересты или глиняных табличек. В тот день я закончила читать главу о бале Сатаны, стояла на остановке «Заводская» и ждала автобус, чтобы снова продолжить чтение. И стоило мне войти в этот тесный ПАЗик, протиснуться через толпу на заднюю площадку — я увидела его: странного старика, который не вписывался в реальность «Гурьевск — Салаир». Мне даже пришлось его сфотографировать так, чтобы он этого не заметил. Человек жил и не знал, что стал прототипом главного злодея в моём романе, а я даже не стала про него ничего узнавать. Мне нужно было что-то необычное, а дальше — моя фантазия заходила так далеко, что мне и самой иногда становилось страшно, но я себя не останавливала, и остановить меня было некому. Он был в точности таким, каким я его описала в первой части: спортивный костюм под косухой, нелепая спортивная шапка с балаболкой, но при этом — крутые перстни на руках, слишком серьёзное лицо, чёткие морщины на лице, седина… Казалось, он не столько приезжий, сколько… Из другого мира. Долгое время я его не видела после той поездки с работы до дома. Мне даже казалось, что он мне привиделся от моих вечных недосыпов, но в телефоне и в облачном хранилище была его фотография. В ход для «МЛСА» — как мы все назвали его позже — шло всё: кошка родила котят, есть трёхшёрстная? Оставим. Назову её Анархией и тут же возьму в историю — пусть у Ады будет кошка Анархия. Внезапная встреча с одноклассницей, которая доучилась с нами то ли до третьего, то ли до второго класса? И её в историю. Брат рассказывает про какого-то нелепого однокурсника Даньку? Пусть тоже будет в этой истории. Знаки, что мне надо остановиться и я иду не туда — явно были: как минимум ко мне на улице внезапно стали подходить разные сектанты, чтобы вручить свои брошюрки о Боге и вере, а как максимум — я чувствовала, что внутри исчезает какая-то очень важная часть меня. Эта важная часть всё меньше верила людям, меньше чувствовала, меньше понимала людей, но отлично ими манипулировала и получала всё, что захочет. Первая часть написалась мной быстро, за несколько месяцев. Мораль всей истории пришла сама собой. Случайно. Когда я оказалась в церкви. Не то чтобы на тот момент я была глубоко верующей, но меня крестили в 14 лет, я несколько раз прочла библию от корки до корки самостоятельно, и с этим надо было что-то делать. Потому иногда, по пути с почты или с банка, я заходила в церковь: поставить свечи, заказать службы. Меня никто и ничему не учил. О службах я подслушала в очереди за свечами, а молитву я до сих пор знаю только «Отче наш». И вот, однажды в один весенний или осенний дождливый и серый день, я попала на крещение младенца, а перед крещением — была проповедь, которую я запомнила и неслась домой, чтобы записать в самую главную главу первой части. Мне казалось, что история закончилась, но… Несправедливость, которую я видела каждый день, будто требовала, чтобы я продолжила говорить. И наконец — первая часть внезапно исчерпала себя. В финал попал случайный диалог со случайным таксистом, который внезапно решил довезти меня от Гурьевска до Салаира, и бесплатно, и откуда-то знал обо мне слишком много. Кто? Откуда? Я так и не узнала. В то время меня интересовала только эта история, только новые впечатления, которые мгновенно вплетались в эту историю. Но больше всего я была рада тому, что благодаря этой первой части я набрала читателей и аудиторию вообще. А потом… После первой части я писала роман «Лоботомия» — он был ещё страшнее. Особенно тем, что писала я его в дичайших недосыпах. Поездки в Кемерово и Новокузнецк, работа, писательство, паблик, музыка, работа, а ещё: волейбол, развлечения (посмотреть кино, почитать книгу) — заставляли меня жертвовать сном. Было важно успеть всё. Всё, потому что молодость не бывает вечной, потому что старики в автобусах говорили всем своим видом: сегодня мы, а завтра — ты; потому что я видела, как бабушка превратилась из-за болезни в то, что уже мало было похоже на человека; потому что жизнь — это великий дар, которым надо пользоваться по полной. Сну в моей жизни не было места. Таким образом, роман «Лоботомия» писался между снами и реальностью. Стивену Кингу для подобного нужны были вещества, чтобы потом всем говорить, что он не помнит, как написал эту книгу. А вот Дали — примерно в таком же состоянии писал свои великие картины, но об этом я узнала значительно позже. В то же время я решила выйти со своей поэзией к официальным лицам, потому стала принимать участие в различных конкурсах. Пишущей молодёжи в регионе было мало, потому радовались тому, кто есть, и награждали хотя бы за участие, а ещё приглашали послушать великих их на какую-нибудь конференцию. Так я познакомилась с литераторами Кузбасса в массе и заочно. Оставаться тенью и наблюдать — моё любимое занятие. Ведь я — писатель. И мне не нужны были награды, грамоты и значки. Моя задача — собирать и рассказывать истории. Теперь я чувствовала мощь своего Слова, но только разбиралась: как именно этим пользоваться, чтобы не навредить себе и близким. «Лоботомия» была почти полностью о них — о писателях в массе; но каково же было моё удивление, когда мои ровесники, которые тоже писали романы и стихотворения, узнавали в этих героях «атлантах» стариков-писателей из своих регионов. Будто их наштамповали и раскидали по всей стране, чтобы свободной литературы больше никогда не было. Этот гротескный, абсурдистский роман до сих пор гуляет в сети, какую бы цену я ему ни назначила — его кто-то покупает. А старик из автобуса снова встретился мне несколько раз по зиме — стоило «Лоботомии» подойти к концу. На этот раз у него была невероятная меховая шапка, он выходил на «Парке», где располагался спорткомплекс, и тогда в моей голове всё сошлось: вторая часть ждала своего часа, иначе — к чему такие встречи? О чём же должна была быть вторая часть? О чём она была? Одно дело, когда Ада просто ненавидела людей, потому что она умная, красивая, а они — недостойны жить. И совсем другое — когда через героя захотелось говорить и доносить реальные проблемы. Я любила и люблю Кузбасс, но ненавидела и ненавижу тех, кто сделал всё, чтобы там исчезла комфортная жизнь. И, основываясь на этой ненависти, мой роман однажды свернул не туда. Вторая часть разительно отличалась от первой. Мало было того, что говорилось на актуальные проблемы, — мистика там зашкаливала. В тот год я опередила Дэвида Линча с тульпами в «Твин-Пиксе-3»; а ещё будто предвидела, что «МЛСА» никогда не станет культовой, потому что её просто никто и никогда не издаст. После второй части я была уверена, что с девочками — Адой и Ладой — покончено: бессмысленно воскрешать героев, которые умерли. Но спустя два года, когда я написала «Дом, в котором жила бы Эля», — стала осторожно и… нехотя возвращаться к ним. Что-то внутри меня сопротивлялось. Нельзя было писать продолжение на ту тему, которую я внезапно открыла для себя. Очень долго я не знала, как подойти к той теории, которую я откопала: водила сюжет вокруг да около. А ещё, конечно, не могла обойти стороной страшную трагедию, случившуюся в родном Кузбассе накануне… Одно наслаивалось на другое, и история превращалась в кромешную тьму, которая начинала вести за собой. В какой-то момент я даже написала стихотворение «Мы с тобою одной были крови…», чтобы разобраться: кого во мне больше, какой персонаж прошил меня так сильно, что начал разрушать личность автора. Ответа я не получила, потому продолжала писать третью часть, надеясь, что скоро узнаю: ради чего эта трилогия вообще пришла ко мне. Было страшно, и я отвлекала себя другими работами: писала короткие рассказы, в которых тоже не виделось никакого просвета. И последним таким рассказом стал «Птица», после которого меня остановили. Остановили так, что у меня было время подумать: хватит ли мне сил, чтобы выйти от Ады и Лады собой, а не одной из них? И я решила, что сил мне точно хватит. Потому продолжила, но… финальная глава появилась значительно позже, когда, как мне казалось, я нашла маяк из этой тьмы. — Мы когда-нибудь «МЛСА» увидим снова? Третья часть — самая крутая: там столько всего предсказано… — говорит теперь Мирослава в трубку. — Сейчас такое писать нельзя, новые законы…. — придумывала я актуальную причину. — Когда тебя это останавливало вообще? — Никогда, — усмехнулась я. — Просто не хочется их опять вытаскивать. Они были и были, а теперь они мне скучны и неинтересны… — Вообще-то не тебе решать! Мы реально читали и переживали, а теперь… — Вообще-то мне решать, — перебила я, — увидите вы их ещё раз или нет. Сейчас я их видеть не хочу, и тема закрыта. Разговор не закончен, мы меняем тему. Через несколько минут я выхожу с работы и, не задумываясь, направилась к Невскому по Маяковской. С Мирославой пришлось попрощаться: после работы я обычно разговариваю часа два с мамой. От мороза могли замёрзнуть руки, кожа и без того уже начинала шелушиться, потому украшенный к Новому году город невозможно было сфотографировать — моя первая Питерская зима начиналась с мороза. Но почему-то мне всё же захотелось сфотографировать Гостиный двор. Мы прекратили разговор, и едва я отправила ей фотку и видео — ко мне подошёл очередной человек с листовками. Кто из нас не подрабатывал этим человеком когда-то давно, до всего этого? И я взяла листовку, но мне тут же начали говорить, что это не реклама, и он сейчас отведёт меня сотворить чудо, стоит только написать моё имя на бумажке, которую отвезут к святой горе Афон. «Стоило только вспомнить вас, девочки, правда?» — обратилась я мысленно к своим персонажам, которые давно стали личными демонами. — А, ну, пойдёмте творить чудо, конечно, — согласилась я. — Да-да! — тараторит человек с листовками. — Всё ваше поколение исцелится! Только напишите, и всё! И болезни пройдут! Монахи будут упоминать имя в молитвах, и всё! «Боже, если это знак, что трилогию надо оставить в небытие, то это — самый жирный знак за всю историю знаков», — хохотала я где-то внутри себя. — А сама-то я до горы не доеду? — брякнула я, чтобы поддержать разговор. — Вы что! Как вы это сделаете? Границы закрыты, всё закрыто! Будете на лодочке вот так вокруг горы только плавать! — а он был забавным. «Прям как Шаман в доме Эли», — отмечала я про себя. — А, ну, понятно. — Проходите, проходите! — дверь для меня открыли, я зашла, и дверь захлопнулась. Так обычно начинается весь замес в фильмах ужасов, но свет не гас, и ладаном не пахло, и на церковь это было мало похоже. Венки, иконы, скоро-скоро Новый год и Рождество... — О, проходите, пишите имена, — это, видимо, был послушник. Коричневый свитер, весь такой аккуратный, никаких минусов, сплошные плюсы — скучно смотреть — такой ничего не продаст. — Фамилии и данные паспорта тоже? Или вы меня на свечки развести решили по ценам кокаина? У мальчика в голове что-то замкнуло: пару мгновений он смотрел на меня и не знал, что ответить, но быстро нашёл, за что зацепиться: — Это же храм! Сейчас пост, а вы говорите такие слова! — А вы ловите лохов на улице, используя храм? Ой, я опять сказала плохое слово... Прости, Господи! — Вы будете писать имена? — едва ли не сквозь зубы процедил послушник. — А цена вопроса? Мне указали на прайс. Можно было заказать молитвы на три месяца, полгода, год, и всё это обещалось отвезти куда-то туда, к каким-то монахам и иконам. — А это православная церковь? — продолжила я. Мальчик снова завис. Конечно, нет. — Конечно, мы же на Афон отправим список имён, — врал он, выдыхая и набираясь терпения. — А вы Библию читали? — ну, мне же некуда было спешить. — А вы? — Пять раз. Знаете, что сделал Иисус, когда увидел подобное? — Вы... — ...не он, — перебила я. — Мне просто скучно, — я это почти прошептала, так как едва сдерживала смех. — Всего доброго! — развернулась и пошла. Дальше было бессмысленно идти по Невскому ещё, но я шла, рассказывая о произошедшем всем контактам из Сибири, кто ещё не спал. А эти рекламщики горы Афон ловят туристов и наивных горожан до сих пор около Базилики Святой Екатерины. Что же касается Ады и Лады — это тьма, которую я прошла в одиночку, чтобы выйти к себе настоящей. Кажется, я добралась до глубины души, где есть только лёд и вечная мерзлота, чтобы именно там добыть настоящее пламя и вытащить его на поверхность. Иногда у писателей случаются такие истории. И хорошо, что они остаются лишь историями, а не самой жизнью.