ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. САНЯ И ГЛЕБ

Впервые за долгие годы я не стала устраивать себе отпуск или выходной ко дню рождения, а решила прожить его как обычный день и лишь потом, вечером, собрать всех в клубе на открытый микрофон своего проекта. Впервые самыми первыми людьми меня поздравляли не те люди, которые обычно это делали. В полночь меня поздравил брат и прислал энную сумму на карту в качестве подарка, и едва мы поговорили с ним по телефону — позвонил тот, от кого я меньше всего ждала звонка, — Глеб. Когда Макс и Ира сбежали в Питер, Глеб — был одним из тех, кто мигом решил встать на моём пути. Владелец бара в Кемерово, он же — главный слушатель, он же — чёртов мем. На самом деле — невыросший здоровенный бородатый дядька, который до сих пор носил косуху, как атрибут крутости, разъезжал на харлее, пил пиво, держал бар и считал… — …ну, слушай, ну ты группу не соберёшь. Ты миленькая блондинка, а нужно что-то такое… Как я, например. На тот момент я действительно пережгла все волосы дешёвой краской для блондинок, но со дня на день собиралась избавиться от этого невыносимого цвета и вида. Сделало бы это меня такой, как Глеб? Вряд ли. Но посвящать его в свои планы я не собиралась. Больших усилий стоило не захохотать и не начать стебать, а продолжить разговор в относительно дружелюбном тоне. — Мне бороду отрастить надо или перекраситься? С чего такие выводы вообще? Ибо, если остальные его боялись или уважали, то для меня это был просто большой ребёнок со своими травмами, болячками и демонами. Мной это считалось мгновенно, и я поняла, что нужно делать: ведь моё мышление подобным ограничено не было. А учитывая, что на момент нашего знакомства мне было 18-19 лет, а Глебу около 35 — я знала, что делать тем более. — Ну, рок же надо… панк… — продолжал он. — А без Макса ты что будешь исполнять? Он очень тяжело дышал, потому что лишний вес и курение никогда и никого не делали здоровыми; кроме того, пиво у него было вместо воды и еды — так что нужно было скорее договариваться, пока он был жив. Впрочем, в баре и в самом деле было душно, мне хотелось выйти на улицу, но вести там разговор мы бы не смогли: его бы мгновенно обступила толпа заискивающих идиотов, ради того, чтобы поздороваться, а ко мне… наверняка нашлись бы такие же. — Да при чём тут вообще Макс?! — поэтому мы продолжали разговор в баре. — Ты знаешь, что он меня кинул?! — разговор, который неожиданно для меня самой превратился в художественный вымысел. Я ведь не думала, что Макс вернётся. — Кинул?! — Глеб внезапно стал серьёзным взрослым, и мне оставалось только доиграть эту роль жертвы негодяя Макса. — Да! Ты что, не знаешь?! — вот только что именно придумать, я не знала. Мне не представлялось, что его сможет купить дешёвая драматичная история: сбежал с моей лучшей подругой. В моём представлении для ограниченного принципами Глеба — это ничего бы не значило: обычная история в духе миленькой блондинки. А вот если бы что-то такое… За что можно было бы проявить сочувствие, милосердие, понимание, а затем помощь — было бы прекрасно. — А… Так… Подожди… А как кинул? Мне никто ничего не рассказывал… — на моё счастье, он медленно соображал, пытался вспомнить то, чего и в природе-то не было. — О, ну, конечно, — тянула я время, из всех сил пытаясь придумать что-то криминальное, грязное, нечестное настолько, чтобы Глеб навсегда разочаровался в Максе. — Я такое на трезвую голову не расскажу… Да и сигареты кончились, — продолжала я. — Так… — он стал ещё серьёзнее. На мгновение даже показалось, что он сейчас всех выгонит из бара ради этого разговора: мы напьёмся, я расскажу ему что-то из ряда вон, а потом он соберёт байкеров — и они поедут в Питер: мстить, убивать, расчленять и вести разными дорогами обратно в Сибирь части несчастного Макса, чтобы накормить хищников тайги. — Давай потом как-нибудь расскажу, — выдохнула я; и наигрывать усталость мне не пришлось: она и без того была моим спутником, пока я сдавала сессию. — Мало того, что с подругой твоей… Так ещё и кинул, — удивлению моему не было предела: оказывается дешёвая драматичная история вполне могла сгодиться, но теперь уже не было пути назад. — В общем, если ты не дашь мне шанс… Я не знаю, что буду делать… Без этого бара — я просто умру, — продолжала я докидывать драмы. Глеб погрустнел. Что-то молча обдумывал, уставившись в стол. Возможно, что-то вспоминал. Потом со всем сожалением, которое он только мог выразить взглядом, посмотрел на меня и выдохнул: — Ладно, собирай группу, пойте. Хоть какая-то радость у тебя останется после всего этого, — заключил он. После чего «всего этого» — я не совсем поняла, да и понимать не особо стремилась. Главным было: оставить этот чёртов бар себе, под свои выступления и свою группу. А в группе оставался, на момент нашего с Глебом разговора, только Женя. — Ты лучший! — я собиралась его обнять, но здоровенный бородатый дядька засмущался, произнес: «Да ладно», – и спрятался в бар. Сейчас этот старикан звонил, чтобы поздравить с днём рождения, а заодно: — …ну, ты прям как тут: бары, бары одни… И эта фраза натолкнула меня на мысль… точнее мысль закричала в голове во время нашего разговора: «Какого черта у тебя для проекта только один бар?! В Питере полно баров!» Глеб ещё немного рассказал о своих дальнейших планах: организовать мотоклуб и учить детей, взрослых и вообще всех желающих ездить на Харлее… И вторая мысль закричала вдогонку первой: «И когда ты уже запишешь видеокурс для начинающих писателей?!» Никогда так точно и вовремя, сразу после полуночи, огонь не просыпался. Но на тридцатишестилетие — всё было иначе. Слова Глеба не были бензином или топливом, они были воздухом, из-за которого с небольшого спокойного пламени вверх взметнулись негаснущие искры. — Ты меня прям вдохновляешь сегодня, — наконец сказала я. — Я?! — удивился Глеб. — Да это всё ты! — продолжал он. — Ты же с нуля всё начала в чужом огромном городе… А я чего-то приуныл после ковида… А надо действовать, как ты! — Ладно, давай удачи! Мне баиньки пора, на работу ещё завтра, — слушать о том, какая я целеустремленная, не было никакого желания: внутренний голос вопил, что я протупила и не сделала всё то, что давно должна была сделать. Но едва я попрощалась с Глебом и пошла в ванную комнату смыть косметику — позвонил ещё один. Тот, который слишком много знал. Знал так же много, как Мирослава. Владелец бара в Новокузнецке — Саня. — Ну что, дитя огня и воды, с днем рождения! — начал он. — Судя по твоим описаниям я — практически водка, — ответила я, выставляя громкую связь. Саня рассмеялся, а я продолжала, стирая мицеляркой косметику с глаз: — Вода мне злая мачеха: плавать я не умею. — Это всё северный узел в Овне… — начали было отвечать мне в трубке, но я тут же перебила: — Господи, что ты несешь… — Ну, ладно, ладно, — смеялся он. Ни он, ни Мирослава не знали, что мне эта тайна известна давно. Задолго до моды на натальные карты и прочие гороскопы. Когда общие предсказания не работали и себя я не ощущала ни тем, ни другим — становилось странно, а потом — пришло понимание, что это слишком уникально для чего-то общего. Бояться этого или нет — я ещё не знала, но точно знала, что этого боятся остальные: друзей в детстве у меня было не так много. Не каждый мог выдержать и остаться. В то время меня мучал только один вопрос: что именно со мной происходит? И мне нужны были подсказки. Потому в далеком детстве где-то между большой ведьминской книгой, которую мы с Инкой листали и читали изо дня в день, — я нашла другие нужные мне книги, благодаря которым всё просчитала с невероятной точностью. Как они оказались в доме бабушки, почему попали мне в руки и куда делись потом? Мне неизвестно. Возможно, этого даже не было. Возможно, это было сном, который запомнился наравне с настоящей реальностью. Если бы учителя математики видели, как я умею считать, — они бы ни за что не поверили. Впрочем, я и сама в это не верила. Всё получилось как в тумане, стоило только прикоснуться к новым знаниям. Казалось, что кто-то рядом подсказывает; мыслей в голове было слишком много и на разные голоса, но сквозь них я будто прорывалась к истине. И лишь когда расчёты были закончены — будто вернулась в реальность и туман рассеялся. Осталась настоящая ясность. Настоящая настолько, что пугала своей чёткостью без расплывчатых линий, изломов и теней. Эта точность и правда — ошеломляли. В это трудно было поверить, но чем старше я становилась — тем больше подтверждений находилось моим расчетам. Однако подозревающих истинную действительность меня — становилось больше с каждым годом. Мирослава всё чаще задавалась вопрос: — Нас пятеро… эти три… и там ещё… Восемнадцать?! Лавицкая, ты как нас собираешь? Это уже не скорпионарий! Это капец! Это аквариум! А эти вообще: Глеб — рак; Саня — рыбы! Где хоть один Овен в твоём окружении?! Но ты и не Рыба нифига! И она просила точное время и место моего рождения, чтобы всё просчитать и… понять для себя. Ведь так страшно, когда необъяснимое слишком близко. Овном был Женя, а Ира — Близнецы; Стрельцом был Макс. И это была самая дискомфортная дружба, которую только можно было представить. Раскрывать Мирославе свою тайну я не спешила, но перепроверить то, что было посчитано в далёком детстве, — очень хотелось. В конце концов, я могла ошибиться, а все эти люди с долгими отношениями, с которыми как ни ругайся, не поругаешься и встретишься вновь, — всего лишь совпадения. Останавливало довериться Мирославе только одно: если все об этом узнают, что изменится? Смогут ли они оказывать на меня влияние? Если исчезнет вся загадочность — останутся ли они здесь? Ведь им просто всё будет ясно. А сколько из них во всё это поверит? И я видела только единственный правильный путь: говорить, что я во всё это не верю и вообще не имеет значение — кто ты по знаку зодиака. Впрочем, в большинстве случаев так оно и было: я пыталась игнорировать все знаки и подсказки, списывать на случайности, не обращать внимания, не верить вообще ни во что… — Ты очень странный огонь… — пока с этих слов не началось моё знакомство с Саней, владельцем бара в Новокузнецке. — Так ко мне ещё не подкатывали… Что-то новое. Давай, — мгновенно отреагировала я, уверенная, что он ничего не понимает. — А это не подкат, я просто давно за тобой наблюдаю. По взгляду было понятно, что действительно: давно — слишком самодовольный и уверенный. — Ты маньяк? Зачем ты за мной наблюдаешь? — продолжала я. — Овны не склонны к такому затворничеству, как ты. Впрочем, куда важнее — какого знака у тебя Луна, — внезапно выдал он. Но я неизменно следовала выбранному пути: говорила об отсутствии веры в подобную чушь. Так что у него не было шансов вот так сразу пробиться до скрытого. — О, боже, — рассмеялась я и добавила: — Все мы люди, и всем нам надо отдыхать. — Но не Овнам. Это огонь: вы всегда в действии и в движении, — не отступал он. — А ещё можем сжечь собеседника, если он нам надоедает. Чего тебе надо от меня? — и я не собиралась выходить из роли. — Слышал, про вас с Максом, — мгновенно изменился он в лице. — А говорил, что не подкатываешь, — почти разочаровалась я. — А… Нет, я не об этом, — растерялся он, и посыпалась вся уверенность, как штукатурка со старой стенки. — Я о том, что… Не хотелось бы терять такую группу: вас слушали и ждали, — наконец-то мы подошли к самому главному. Оставлять себе бар в Новокузнецке я не особо хотела. Это просто был мой любимый город, но дорога до него никогда не обходилась без приключений. А ещё: бар был слишком маленьким, в отличие от бара Глеба. Да, нас там действительно ждали и слушали, но там я скорее отдыхала, чем работала. Была в этом городе какая-то необъяснимая лёгкость: там хотелось только отдыхать. С другой стороны: упускать такой шанс, когда сам владелец бара тебе почти предлагает сотрудничество, — было бы глупо. — Я могу собрать новую группу, — тут же ответила я, понятия не имея: где и кого найду, но я была уверена, что группа соберётся: стоит только захотеть. — А вот сейчас: и правда — Овен, Рыбы на такое — не способны, — вернулся он к тому, с чего начал. И я почти облегчённо выдохнула: он ещё не был так увлечён этой темой, как Мирослава. Можно было отшутиться и переходить к делу — оставить бар себе. — Акулы и дельфины — вполне способные рыбы, — хмыкнула я, забирая свой сок с бара. — Остаёмся на тех же условиях, или для меня ты готов чуть-чуть их поменять? — продолжала я. В тот день я ещё не знала, где найду людей для группы, я ещё не говорила с Глебом о баре в Кемерово. Просто этот разговор не дал отойти от того, чем я занималась впоследствии долгие десять лет. — Не акула и не дельфин… Я всегда считал, что в тебе обе стихии, но какая главнее? — припоминал он этот разговор теперь, когда время на моих часах приближалось ко второму часу ночи. И пламя разгоралось всё ярче и жарче. Я прекрасно знала, какая, но тему разговора надо было менять. — Знаешь, я вот думаю, — продолжала я, понимая, что ложиться спать на сегодня — уже бесполезная затея. Потому продолжала обсуждать свои внезапные идеи, пока внутренний голос не свёл меня с ума: — Кроме тебя, у меня в Кузбассе было ещё три бара… Может, и здесь такое замутить? Больше связей, больше упоминаний… — Тебя же это измотает, — почти испуганно заговорил он. — Сейчас — да, но потом, — рассуждал Саня, как один из тех, кто знает меня слишком давно. — К тому же у тебя ещё гастроли, книга, — продолжал он. Но во внутреннем взоре, где-то очень далеко внутри, — освещалась цель, а на пути к цели огонь сжигает любые препятствия, даже если препятствие — носитель этого огня. Потому мои рассуждения продолжались: — Почву для проекта я подготовлю за это время до мая, летом — немного отдохну, а осенью начну с новой силой, — рассуждала я вслух. — А зимой? — не сдавался он. — А зимой — случаются чудеса, — ответила я, понятия не имея, что будет зимой; вместо знаний оставались только смутные предчувствия о покое. Саня рассмеялся. После дня рождения одни события понеслись так, как я и говорила: нашлись новые площадки для проекта, мы выступали в разных барах. Все эти первые поздравления и звонки в ночь на 21 марта — были неслучайны, они и должны были так сработать, поступая один за другим. Эти двое — Глеб и Сашка, — не сговариваясь и почти не зная друг друга, всегда оказывались где-то рядом вовремя, внезапно и никогда не просто так. Тем же временем другие события пытались свести меня с ума и выбить почву из-под ног. Успокаивало одно — это мне всё было известно, но я не верила, что оно произойдёт. Вместо того, чтобы подготовиться, я надеялась, что всё сложится иначе, вопреки увиденному. Надежда умирала последней. И я решила не присутствовать на её похоронах, потому: — Я приезжаю, нам надо встретиться, — говорила я Мирославе в трубку. — Ну, блин, ну, приезжай ко мне, ты же знаешь, как я не люблю… — начинала она. — Мне нужна твоя помощь: я скажу тебе время и место рождения, ты должна мне всё объяснить, иначе я сейчас с ума сойду, — это было сказано не столько для того, чтобы её выманить, сколько — краткое заключение об общем состоянии, в котором я пребывала. Надежда молча умерла вечером. Я не стала её поминать и легла спать. Мысленно я с чем-то прощалась: то ли с Питером, то ли со всем сразу. Утром я собирала вещи в рюкзак, чтобы отправиться в Сибирь. — Господи! Я так и знала! Я так и знала! — радовалась Мирослава, когда мои расчёты из далёкого детства нашли своё подтверждение в её расчётах до последнего символа.