ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. НИК

      — …Боже мой, дай этому ничтожеству самоутвердиться — сделай, как он хочет, — говорила я Мирославе, устав от её приступов беспокойства на пустом месте.              — Да так нельзя! Он неправ! Это вообще не мой стиль! — шипела она.              — Послушай, — я собрала последние силы, чтобы рассказать ей, как я это вижу: — Мгновенный результат, которого ты хочешь добиться здесь и сейчас, — это недолговечная вспышка. Хочешь гореть вечно? Тогда построй стратегию: сделай так, как он хочет. Сыграй в эту игру. Потом он поймёт, что ошибся. Так как он тоже творческий человек — склонен к самоанализу, самокопанию и саморазрушению. Наберись терпения. Добейся, чтобы он это прошёл и вернулся для того, чтобы сделать так, чтобы результат устраивал обоих, а не так, чтобы было только так, как хочешь ты, или так, как хочет он.              Мирослава слушала, почти открыв рот и затаив дыхание, её выдавали только глаза: зрачок то неосознанно вспыхивал, то мгновенно гас, так как она пыталась контролировать себя. Понятно было одно: до неё добралось озарение в виде всего того элементарного, чем я руководствовалась чуть ли не с раннего детства. И мне казалось, что если всё это известно мне, то известно и остальным, потому было лень объяснять такие простые вещи.              И наконец, когда я договорила, — силы меня будто покинули окончательно, и я могла лишь откинуться обратно на спинку кресла: смотреть на ничем непримечательную Томь, а заодно рисовать иллюзию, что это прекрасная и великая река, не хуже любых других рек.              Моя подруга ещё пару секунд смотрела на меня, мол: это она от меня услышала подобное, или это был её голос разума? И, когда она поняла, что услышала это всё от меня, сказала:              — А если он не поймёт?! — не унималась она, но у меня оставались силы только для того, чтобы хмыкнуть. И она продолжила: — В вечности меня не будет! Результат мне нужен сейчас! Тот, который я хочу!              Мне не хотелось оставаться в реальности и объяснять простые истины, потому только усмешка и реплика, как признак того, что я её слышу и понимаю:              — Да, в вечности тебя точно не будет при таком раскладе. Тебя и в этой реальности через пару лет не вспомнят: так и будешь пахать ежедневно и ежечасно, чтобы не забыли, и постоянно напоминать о себе.              — Да потому что он тупой Стрелец! — разумные аргументы у Мирославы закончились, она вновь обратилась к своим любимым метафорам.              — А ты ебанутый Скорпион, которая не даёт мне отдыхать, — и мне требовалось перейти на её язык символов и знаков. — Чё ты ко мне пристала? Он не уступит тебе, ты не уступишь ему. Вы из творчества устроили поле битвы, а оно так не работает. Сядьте за стол и договоритесь обо всём, чё как дети? — но меня покинуло терпение: я приехала отдыхать и ничего не делать, у меня был отпуск и целых пять дней свободного времени, которое я выделила на восстановление сил, эмоций, равновесия.              Мирослава опять замолчала.              Почему-то мне казалось, что взять с собой на отдых с полным отключением от внешнего мира Мирославу и Дель — прекрасная идея. Это хотя бы не Ира, Женя и Макс, которые любой отдых превращали в алкомарафон на выживание.              И вроде бы моя подруга даже вернулась на своё место, чтобы тоже смотреть на Томь и слушать лесную тишину, которая нас окружала: с легким эхом птиц, звериных шагов и разговоров, доносящимся из самых тёмных чащ.              — Раз ты такая серьёзная взрослая, давай ты позвонишь и скажешь ему, — наконец-то выдала она, уже копаясь в своём телефоне.              «Лучше бы я поехала вообще совсем одна», — уже начала сожалеть я о содеянном.              Но дороги назад не было: мы сняли домик на базе отдыха на троих, и впереди было ещё четыре дня, а это значило, что нужно было успокоить всё вокруг себя, а потом уже успокоиться и самой, потому:              — Познакомишь меня с ним, когда вернёмся, и я поговорю, а сейчас я хочу отдыхать и слушать лес, — ответила я и закрыла глаза.              Томь была спокойной и дарила свежесть. Небо затянули низкие серые облака. Солнце прорывалось лишь на несколько мгновений, а потом снова скрывалось. Птицы говорили о вечности и смеялись в глубине леса. Ветра почти не было: он запутался в листве, ветвях и лишь изредка и лениво вздыхал.              Внутри же было напряжение. Оно гудело электричеством: сдержанно, по проводам, и искало выход, чтобы ударить всей мощью. Оставалась одна надежда: эта мощь утихнет рядом с водой, в окружении леса.              «Либо лес и вода вытащат из меня всю эту хрень, либо я что-то сделаю… что-то импульсивное и резкое, как убийство, например», — думала я, бронируя этот домик.              Убийство могло быть любым: внезапно мог умереть один из ключевых персонажей, чтобы история для самого автора стала интересна. А могла оборваться связь с любым из окружения: достаточно было сказать то, что давно надо было сказать, или сделать то, что давно надо было сделать.              — Я вообще не понимаю, как он выживает в Новокузнецке со своим этим всем, — ворчала где-то вдалеке Мирослава, где-то в другой реальности.              — Как, говоришь, его зовут? — свой голос я слышала со стороны — так бывает, когда вот-вот потеряешь сознание и провалишься во тьму.              — Никак! — раздраженно ответили мне из параллельной вселенной.              — А познакомились вы в нигде? — в кресле оставалось смеющееся тело, душа улетала в небо.              — Да ну тебя, — донесся голос Мирославы сквозь сон.              Зеркальная гладь Томи темнела, камни и песок на дне — помнили дни, когда нас не было, а чёрные ели по берегам и дальше — скрывали от реальности самые сокровенные тайны бытия мощными кронами, корнями; травы и мхи расползались по земле, чтобы восполнить нехватку первоздания на всеми забытом клочке земли.              Впереди было ещё четыре дня и необъятная вечность.              Электричество рассеивалось в тёмных облаках и отражалось в водах Томи, уходя далеко, к чужим землям.              — Привет! Мирослава сказала, что тебя зовут Никак. Я буду звать тебя Ник, пойдет?              Мне становилось весело и легко: я представляла, как познакомлюсь с новым знакомым Мирославы, как она будет недовольно закатывать глаза, и…              Когда она нас познакомила и я услышала то, что он делает….              — …Боже, как мне не хватало именно этой музыки и этих слов именно в таком исполнении в тот день… Ты кто? Ты где был всё это время? — восхищалась я где-то между перерывами прослушивания одной и той же композиции.              Так бывает, когда выныриваешь из серости, словно из-под воды и льда, и не можешь надышаться.              Внезапно для себя открываешь в себе новые эмоции, чувства, которые были утрачены или вновь приобретены.              Жизнь оживляет вены огнём, смешиваясь с твоей привычной тьмой, и вместе они создают взрыв, который ты едва можешь удержать — потому говоришь громко, восторженно, искренне… Будто никогда и ничего лучше не слышала и не слушала.              Сколько чужой музыки так прошло сквозь меня? Сколько смогло остаться навечно? Сколько было выжжено? Сколько утонуло? Сколько отправлено в небытие?              Все его композиции мигом оказались на моём телефоне, и я готова была слушать их снова и снова, потому что они возвращали меня в те прекрасные пять дней, когда каждое утро было окутано туманом, я выходила из домика сразу на деревянный причал, опускалась в кресло и пила свежезаваренный в турке кофе со своими специями.              Томь, туман, лес — и целая вечность. Не хватало только этих медитативных битов, этого ритма, этого барабана, который будто повторял пульс и биение сердца в те дни… и завываний на фоне вечного напряжения. Напряжение, с которого всё тогда и началось.              И в то же время: понимание, что всё не так хорошо, что ты бежишь от реальности, пытаясь спрятаться в навязанной роскоши. Ты бежишь от понимания, что живешь не в той жизни; что бежать нужно именно от ненастоящего к настоящей себе. Из города, из иллюзий, из самообмана — к другим берегам, к другим рекам, к другим людям, к другим звукам…              Ник будто был в тот день где-то с нами и превратил всё это в невероятную композицию.              — Правда, нравится? — но он не верил, что это говорят на полном серьёзе, искренне…              Чаще его критиковали за концептуальную дичь, у которой не будет слушателей. А тут вдруг — неизвестно кто, какая-то подруга подруги, его хвалит, восхищается.              Мирославу же раздражало, что вместо разговора, который был мной обещан, — я хвалила его и скачивала себе на телефон всё, что у него было на тот момент.              Это попало в моё настроение, и я долгое время слушала, но точно не хотела делать такого же: концептуально, тонко, местами экзистенциально и беспросветно… Но привкус фальши не давал мне покоя. Это в то же время было что-то массовое, а не для избранных, думающих, чувствующих, тонущих в своей глубине.              Я понимала, что это займёт своё место в вечности, не будет забыто и переживёт автора. Но я будто знала, что позже — это всё сыграет с ним злую шутку: тьма не может быть только эстетикой; она должна быть экзистенцией; она не любит игр. Как и свет.              Потому я не собиралась пропускать его творчество через себя насквозь и погружаться с головой. Так, для настроения — почему бы и нет. К тому же мне позволили скачать неогранённые самородки — это мне всегда нравилось больше, чем всякая хрень в дорогой оправе.              И тем не менее, всё это не вызывало у меня никакого желания исследовать.              К моменту нашего знакомства я уже достаточно знала себя, чтобы быть уверенной в том, что музыка Ника для особого настроения, в котором я обычно пребываю, когда ненавижу себя.              Мне никогда не доставляло удовольствие дуться на весь мир, а вот на себя — сколько угодно.              Но Мирослава — другое дело.              — И тебе, правда, хочется работать с ним? — спрашивала я свою подругу. — У него свой путь, и вы не договоритесь, — но больше, конечно, врала.              Мои исследования рок-звёзд всегда давали один и тот же результат: в самом начале они питаются такими, как Мирослава, а потом…. Потом ими питаются зависимости, одиночество и забвение.              Вряд ли у Мирославы хватило бы терпения дождаться второй стадии: она бы убила себя где-то вначале первой…              Мне почему-то было понятно, что Ник не останется в этом городе. Он не пойдёт с нами. У него другой путь. У нас разные дороги. Мы просто встретились, чтобы знать друг о друге — не больше.              Но для Мирославы эта встреча стала катализатором.              Мне не хотелось, чтобы она растворилась в подобном. Подобное для неё было слишком опасно: очень много игр с тьмой, в которой она могла утонуть навсегда, принимая фальшь за правду.              К тому же всем нам хватало её увлечений с гороскопами, Таро, медитациями, какими-то практиками и вечного обучения психологии.              И если говорить её языком: тупой Стрелец точно не стал бы делать то, что от него требуют хоть Овен, хоть Скорпион — он уже давно всё для себя решил: он умеет только так, и будет делать только так, потому что это работает. Сделать иначе — большой риск, он не настолько уверен в себе и вообще не такой безбашенный, как мы.              — Да потому что других нет, — злилась она. — Он же может. Может сделать исключение и написать ту музыку, которую я хочу, — настаивала она на своём.              Мы шли по саду металлургов в Новокузнецке; погода была холодной, мрачной, но без дождя. Просто солнце покинуло город, и блеск металла пропал — осталась только серость и безысходность.              Хотелось остановиться и не идти дальше, потому я указала Славе на первую попавшуюся скамейку.              — Я тоже могу писать светлые и добрые стишки, — говорила я, расстёгивая плащ и опускаясь на скамейку, — и это будет значить лишь одно: я в игре из-за какой-то цели и очаровываю публику. В противном случае — я предаю себя, — Мирослава хотела было засмеяться, но тут же стала серьезной, а я продолжала: — Дай ему цель. Что он-то получит, если изменит себе?              — Деньги, — буркнула она, зачем-то пытаясь расплести одну из своих фиолетовых косичек.              — Даже если ты прямо сейчас загасишь мою кредитку — вряд ли меня это воодушевит до такой степени. Сделаю, конечно, но это будет не искусство, а искусственно: одна техника и никакого творчества. Этого ты хочешь?              — Да не знаю я, чё я хочу! — она закурила, пытаясь успокоиться, стучала какой-то незамысловатый ритм костяшками по скамейке.              Реальность вокруг нас застыла и остановилась. Мутная серость с болотным отливом без искр, блеска и звука. Никакого напряжения. Пустота. Застой в творчестве: новые главы «Дом, в котором жила бы Эля» ко мне не приходили, новые стихи не нравились, музыка казалась пресной, чтение делало только хуже, работа — волк, которая с радостью сжирала меня целиком, но мне удавалось вырываться к жизни.              — Может, снова уедем и снимем домик? Я могу взять отгулы, — предлагала я, даже не представляя, где в этот раз возьму денег на такую роскошь, если она согласится.              Но мы обе понимали: нам надо себя куда-то деть. И не взять с собой себя полностью. Взять только то, что устало, чтобы вылечить.              — Дорого. Давай лучше к моим родителям на дачу, — предложила Мирослава.              И едва она это сказала — пришло сообщение от Ника, которое она тут же показала мне:              «Наверное, я уеду в Питер, ничего не получится».              «Что и требовалось доказать», — усмехнулось всё внутри меня.              — Вот мразь! — прорычала она.              А мне в это же время пришла очередная безумная мысль…              — Позови его в наш бар, к Сашке, пусть увидит и услышит тебя в последний раз, — предложила я.              — Никогда в жизни! Пусть катится! — злилась она ещё больше.              — Тогда это сделает серьёзная и взрослая Лавицкая, давай его номер.              Почему я решила это сделать? Потому что серость надо было чем-то разбавить немедленно. Потому что было скучно. Потому что было слишком много покоя вокруг, в котором я переставала чувствовать жизнь.              Ник с радостью согласился. Мирослава заявляла, что никуда она в таком случае не придёт и ничего петь не будет.              — Ты, блять, страус или Скорпион? Голову в песок сразу? А, нет! Вся в песок! — Мирослава молча слушала и дулась, а я ловила этот момент гневного молчания: либо всё взорвётся, либо мы утонем вместе в чёртовом болоте. Мне хотелось огня, и я продолжала: — Никто не поймёт, что ты злишься или обиделась; просто решат: она сегодня не пришла, нашлись дела важнее…              Но действовала Мирослава скучно и предсказуемо:              — Да какой смысл было это всё начинать?! Я так и знала, что так будет!              Мы повторяли то, что было в вечер нашего знакомства: я снова оказалась рядом, когда ей было невыносимо плохо.              — А какой смысл сжирать себя из-за этого? Ты придёшь и выступишь. Когда он ещё такое увидит?              Я знала, что если мои уговоры не сработают — у меня есть ещё куча вариантов, но я и подумать не могла: почему у Мирославы всё это вызывает такие бурные эмоции.              — Нет, никуда я не пойду!              Когда она это произнесла, до меня почти дошло, что всему виной не творчество, но мне не верилось, и я решила уточнить:              — И что ты будешь делать?              — Буду искать кого-то лучше… Чтобы этот потом пожалел! И сам бегать за мной ещё будет! — выдала она.              «Лавицкая, только не смейся», — сказало что-то внутри меня, и смешок пришлось подавить.              —А, вот в чём дело, — но молчать я не могла.              Вместе и навсегда моё подсознание их не представляло — слишком разные.              «Да и зачем он ей? Красавица и чудовище…» — продолжались рассуждения внутри.              Ник больше был похож на гопника в запое, чем на того, кто должен был быть с Мирославой. Худощавый, бритый, хитрые глазёнки… И он старательно избегал зрительного контакта — было что скрывать. Боялся, что могут разоблачить.              — Ни в чём! Пошёл он! — продолжала Мирослава.              «Может, она с Дель поспорила, прикола ради?» — я не могла найти логичного объяснения, потому что чувства никогда не поддаются никакой логике.              Мирослава слепла. Мирославу надо было спасать.              — Можно я скажу, пока тебе окончательно не сорвало крышу и ещё не поздно остановить?              В то же время что-то мне подсказывало, что останавливать уже поздно и крышу сорвало.              — Ну что? — мыслей в её голове и без меня было много, и они раздирали Мирославу изнутри.              — Скажи ему о том, что чувствуешь, и посмотри: ничего не произойдет, никаких действий с его стороны — живи и наслаждайся. Ну, помучаешься с полгодика, а потом только рада будешь…              Я знала, что это жестоко, резко и выглядит самоубийством в голове влюбленной Мирославы.              К тому же, это было не вовремя: мальчик уже сообщил, что ничего не получится и он уезжает, и вряд ли он собирался взять Мирославу в новый город.              А она бы… Она бы никому не сказала бы и мучилась надеждами и иллюзиями.              — Ты нормальная вообще? — не заставила себя долго ждать Мирослава.              «Конечно, нет. Нормальные проживают весь спектр и путь, а не сжигают мосты, не успев перейти», — смеялась внутри моя тьма, но я её не слушала.              Я продолжала:              — А если не скажешь — вера и надежда так и будут тебя выворачивать наизнанку. Кто знает, насколько это может затянуться? Пристрели их сразу.              Мирослава тяжело вздохнула. Посмотрела в небо, запрокинув голову, будто спрашивала: за что ей досталась такая подруга? Потом посмотрела на меня, курящую и смотрящую вдаль, и наконец, ответила:              — Это самоубийство.              — Ну, не насмерть же, — ответила я, понимая, что для меня самоубийством было бы — чувствовать подобное.              Мы ещё долго говорили, в том числе о том, что позже у неё будет повод обвинять меня во всём…              В какой момент она отдала свой телефон мне? Зачем? Кто и кого из нас переубедил? Никто не помнит.              Это я написала от её имени Нику, потому что она… Она боялась и ходила около скамейки, курила, вздыхала, кричала.              И ответа долго не было. Начался дождь. Наша дружба рисковала погибнуть в ненависти и самовольстве.              Мы зашли в кафе, чтобы перекусить, но больше чтобы отвлечь Мирославу от криков о том: что мы сделали и зачем, и как теперь жить?! Ей хотелось напиться, но в кафе были только соки, чай и кофе; она умоляла пойти в другое заведение.              — Проживи это на трезвую голову, — говорила я ей, не собираясь никуда идти.              — Я дружу с чудовищем! — ныла она.              — Потом «спасибо» скажешь, — заключила я, допивая свой сок.              Ник, конечно, был в сети. И ничего не отвечал примерно часа три. Мирослава не находила себе места и в то же время — пыталась взять себя в руки.              Мне хотелось прекратить её мучения, позвонить Нику, но… Что-то мне подсказывало, что скоро всё закончится.              И всё закончилось спустя ещё полтора часа.              Ник ответил, что у него другие приоритеты в жизни, что он не может сейчас вкладываться в отношения и ему жаль, что…              — …не оправдал твоих ожиданий, — читала Мирослава.              — Достаточно смело, честно и без всяких размытых формулировок, — констатировала я факты, даже почти восхищаясь подобной смелостью, которую позволил себе Ник.              Мирослава молча смотрела на меня, поджав губы, сдерживая слёзы и крик. Ей бы очень хотелось сказать, что это я виновата в том, что она испытывала невероятную боль, но ей хватило мудрости, чтобы понять: мы вовремя содрали пластырь, облили всё перекисью, и жжение скоро пройдёт — всё заживёт, не останется даже шрама.              Оставшийся вечер и следующее утро мы пробыли на даче её родителей. Топили печь, готовили во дворе на костре, много курили и пили кофе и чай — я не давала ей напиться и заглушить, я была рядом, чтобы Мирослава прожила это по-настоящему.              — Ты так не раз делала, да? — спросила она ближе к ночи.              Время, когда маски спадают сами собой и нет смысла пытаться прицепить их обратно к лицу.              — И всегда — один и тот же результат, — разочарованно говорила я, — они не готовы, давай лучше дружить, так безопасней, отношения — это что-то для сумасшедших, — усмехнулась я, отгоняя все воспоминания о подобных знакомствах.              — А Женька? — тут же напомнила она.              «Ты целуешь. И я целую. Вот такая у нас игра», — вспомнилась строчка недавнего нового стихотворения.              — Мы просто живём вместе: он большой и сильный, за него прикольно прятаться, он решает проблемы и не создаёт новые. Я же понимаю, что абсолютно не создана для семьи: готовить мне лень, убираться — тем более… Я писатель и поэт, а не жена и мама. Когда-нибудь он это поймёт и свалит, — и я не знала, как иначе объяснить наше сожительство.              — Думаешь, он не понимает? — пыталась она вновь переключиться со своей драмы на мою.              Мне не хотелось говорить о том, что чувствует Женя. Мне и без того было ясно, что я поступаю слишком жестоко: позволяю быть рядом с собой, коль он так хочет… В то же время мне казалось это взаимовыгодным обменом: у меня были защита от придурков и материальная обеспеченность, а ещё крутой гитарист, который всегда под рукой.              Закурив, я наконец-то ответила:              — Нужен равный, а не сильный или слабый. Тот с кем созидаёшь и разрушаешь в кайф. По-настоящему. Без игр, притворства и уступок. Просто потому что вы дополняете друг друга, а не кто-то круче кого-то.              — Так не бывает, — обречённо и мечтательно вздохнула Мирослава.              — А на то, что бывает, — я не соглашусь, — смеялась я.              — Ну, вот и умрёшь в окружении сорока кошек, — не сдавалась она.              — И пяти скорпионов, — добавила я.              — Я не буду с тобой в старости водиться, — пыталась веселиться моя подруга с разбитым сердцем.              — Конечно, я же буду в Италии, а у тебя не хватит денег, чтобы приехать в гости, — отвечала я, почти зевая, мечтая уснуть где-то в мягкой белоснежной постели, а не на старом диване на чужой даче.              Про Ника мы больше не говорили и не вспоминали. Пока он не явился по моему приглашению, о котором я забыла.              Но Мирослава помнила. Помнила и выглядела в тот вечер блестяще — как никогда.              — Посмотри, от чего ты отказался, придурошный, — говорила я ему, когда она была на сцене и пела так, как не пела, наверное, никогда.              — Что? — он будто не понимал, о чём я, но до него мгновенно дошло, что я в курсе всех событий, что каждое слово того сообщения мне известно.              И было бы круто высыпать в его бокал яд; выстрелить в него; перерезать горло; испепелить в одно мгновение — за все страдания моей подруги: за всю раздирающую её изнутри когтями и клыками боль, за весь пожар внутри неё, о котором знали только мы вдвоём.              Враг моего друга — мой враг.              Но я видела, что жизнь всё сделает за нас: тьма, с которой он лишь играл, — сожрёт его, смакуя каждую косточку.              Мне оставалось только утащить всех к сцене, пока она пела; разжечь такую поддержку, которую получают разве что рок-звезды на заре своей популярности: заставить танцевать каждого, подпевать, аплодировать, кричать и визжать…. О, я знала, как это сделать.              В тени у бара оставался только Ник.              — Спасибо тебе, — улыбалась Мирослава, когда я вела её в курилку. — Спасибо, — повторила она, когда я зажгла её сигарету. — Если бы не ты… — начала было она, когда мы обнялись, но слёзы прервали речь.              — Твои тушь, подводка и карандаш — стоят не одну тысячу рублей, а этот мудак не стоит и гроша, — напоминала я ей.              Спустя месяц я случайно оказалась у голодного Ника в гостях.              Мне не у кого было остановиться в Новокузнецке: Мирослава внезапно договорилась с другим Максом о музыке, песнях и записи — они пропадали в его квартире, называя это работой на студии.              Мне не хотелось им мешать, а вот посмотреть, что стало с Ником, — любопытство воспалялось язвой, и язва требовала не лечения, а дальнейшего разрастания, чтобы стать новой кожицей. Потому я набрала его номер, а он и рад был ответить:              — …только у меня это… денег нет: я всё на билет до Питера спустил, а там ещё жильё… — говорил он. — Чаем напою, а угостить…              «Ха-ха-ха!» — ликовала тьма внутри меня.              — Закажу что-нибудь, не переживай! — ответила я, будто ничего особенного не произошло.              Спустя пару месяцев Ник прислал мне сообщение о своём выступление в легендарном Питерском баре на Лиговском и говорил, что все мы: и я, и Мирослава — должны там однажды выступить.              — Ненавижу! — кричала Мирослава, когда увидела это сообщение. — Тварь! — добавляла она, кидая в стену стакан.              — В следующем году я перееду в Питер, и мы отомстим, — обещала я.              Но 2020 решил отсрочить нашу месть на неопределённый срок. И в моём телефоне долгое время была сохранена фотография, которую тогда прислал Ник, — фотография легендарного бара «FISH FABRIQUE».