ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. МОЙ ЛИЧНЫЙ СОРТ АНАРХИЗМА

Глядя на тех, кто в моём проекте пытался играть не по моим правилам или переиграть меня, я думала: как хорошо, что свою звёздную болезнь я пережила в четырёх барах Кузбасса и никто и никогда о ней не узнает, если я не расскажу. Корону на голове лопатой всё больше хотелось поправить музыкантам: одни считали, что я, как организатор, им что-то должна: сама подойти и узнать, кто он, или знать в лицо; выпустить первым на сцену, потому что у него много дел и он нас решил мимоходом осчастливить своей гениальностью; предоставить воды, еды, свет, звук сию же секунду, потому что он пришёл и явился к простым смертным. Такие — очень быстро обламывались перед ледяной глыбой «Лавицкая» и уходили, хлопнув дверью; а через пять минут возвращались, потому что забыли шапку или потеряли рюкзак в пылу праведного гнева. Вторые не хотели платить оргвзнос за то, что я предоставляю им право выступить у себя на проекте. Они фыркали и уходили, обижаясь на то, что это вообще-то им должны платить. Они перечисляли мне имена рок-звёзд, с которыми выступали на одной сцене, участвуя однажды на каком-то фестивале — всё для того, чтобы не платить. И на это мог купиться кто угодно, но не тот, кто участвовал в фестивалях и был знаком с перечисленными рок-звёздами до такой степени, что мог им позвонить и уточнить: — …а Вася Петров с тобой на одной сцене выступал когда-нибудь? Вот и я его впервые вижу… Эти люди шли ко мне и не трудились узнать обо мне ничего. В том и был весь кайф: их маски спадали, как бы они старательно на себя их ни клеили. Им было важно выступить, снять контент и уйти. А дальше что? Бесконечная беготня с целью, чтобы кто-то где-то однажды заметил. Но это так не работало. Всё вокруг давно работало с целями, планами, задачами и стратегиями — редкие творческие люди были созданы для подобного. Творческий человек обычно надеется на чудеса, волшебство, помощь Вселенной, контракт с дьяволом, колдовство, энергии, шаманизм, помощь предков — нужное подчеркнуть или дополнить список своими вариантами. Творческий человек, по мнению творческого человека, должен заниматься исключительно творчеством, а всё остальное — однажды само его найдет. И они снова приходили ко мне: не чтобы встретиться со знакомыми (как это делали мы), не чтобы показать что-то новое (как это делали большинство из нас), не чтобы просто отдохнуть и исполнить от души пару песен или стихотворений, а чтобы хоть здесь приняли, услышали, дали звучать. Мой проект состоял исключительно из тех, кто однажды поверил в меня и в этот проект. Теперь они были резидентами, постоянными участниками, друзьями проекта. И чтобы к нам попасть — надо было понравиться не только мне, но и большинству из них так, чтобы они подошли и сказали: — …слушай, ну, вот этот парень, вот этот! Это мощь! Очень крутой! Ты где его нашла? А я никого не находила — меня находили сами. Ноль вложений в рекламу, ноль вложений в поиски. Они искали любви хоть где-нибудь. Хоть немного. Пусть даже лесть, пусть даже фальшь — хоть что-то, что они дорисуют в своём раненом сознании до восхищения и восторга в наших глазах. Но всё происходило по-настоящему: в «Классике и Андеграунде» не находилось места лести и фальши. Вся проблема конфликтов состояла в том, что никто из них не любил себя, потому искали такие воздушные опоры, чтобы хоть чуть-чуть, хотя бы на пару вздохов воспарить над землёй, ощутить поддержку, востребованность и… счастье. Но всё это было иллюзией. Воздушные опоры помогали поддерживать только воздушные замки. О, сколько раз я такое видела задолго до Петербурга! И как я теперь наслаждалась, наблюдая за всеми их ломками и обломами, не спеша показывать своё истинное лицо и раскрывать все карты. Этого были достойны только переболевшие, прошедшие трансформации, познавшие все свои темные и светлые стороны — принявшие и полюбившие себя. Поэты вносили оргвзнос без проблем, даже если это были последние деньги — поэты понимали эту жизнь больше, чем недолюбленные всем миром музыканты, искавшие любви, славы и денег сразу в одном котле. С моей стороны это было весьма выгодным предложением: если человек мне нравился как артист — я принимала его в нашу стаю. Он получал от меня полезные контакты, публикации в моём большом паблике «Классика и Андеграунд», возможность попасть в мою гастрольную команду, а ещё — выступать на моём проекте без обязательного оргвзноса — только добровольные донаты. И это лишь для начала. Ведь когда-то я была по ту сторону, потому теперь прекрасно понимала всех обиженных и непонимающих. Когда-то, когда сама не ценила своё творчество и не могла уяснить: почему его не ценят другие. Спустя много лет этот опыт превращался в… ещё один инструмент моей стратегии, становился ещё одним кирпичом в фундаменте моей цитадели. А собрать обрывки моего прошлого было невозможно, я рассказывала его фрагментами то одному, то другому, чтобы наблюдать: как они удивлены, ведь они даже не подозревали — что я способна на подобное. — …как-то раз я орала на владельца бара и обещала сжечь его бар с ним вместе, — делилась я фрагментом своей звёздной болезни из стародавних времен. А теперь стояла перед ними в косметике, платье, плаще, туфельках — ни дать ни взять безобидная поэтесса со стихотворениями для выступления в библиотеках. — Ты?! — удивлялся мой собеседник в курилке около рок-бара «пАдвАл». «Зачем ей эти бары? Если бы библиотеки работали хотя бы до 23.00 — она бы устроила свой проект в библиотеке, а не баре», — если хоть кому-нибудь такие мысли приходили в голову — это значило только одно: моя стратегия движется в верном направлении. И я лишь кивнула и отошла в сторону, будто мне пришло важное сообщение в соцсетях и я должна ответить. А на деле — зашла за дом и облокотилась на стену, чтобы никто меня не трогал минут пятнадцать перед началом вечера и я могла вспомнить то, что провело меня ко мне настоящей. Это было в последнем беззаботном году, когда лучше и быть не могло, когда никто из нас и представить не мог, как может быть хуже. В том самом году, который прекрасно подошел бы к строчке Анны Андреевны: «Думали, нищие мы, нет у нас ничего…» Писалась третья часть трилогии, где Бог — был старым коварным дедом, который не хотел уступать власть преемнику. Третья часть, где хотелось окончательно сорвать и вскрыть все покровы… Но это было неглавным. Главным было то, что покровы я вскрывала не только в своей трилогии, но и в самой себе, и в остальных. — Вот эту суку увижу ещё раз в баре — я твой бар сожгу к хуям, понял?! И тебя с ним вместе! — орала я на Глеба, который вообще-то был ни при чём. Просто я была возмущена тем, что какая-то тётка орала около сцены громче меня, громче инструментов и вообще — была не самой приятной публикой, а мы со своими репетициями и почётными артистами этого бара — заслуживали большего. — Да я как её не пущу-то?! — возражал бедняга Глеб, который всегда боялся моего гнева. — Мне похуй! Выбирай: или мы, или эта марамойка! — а я не останавливалась и нисколько не стеснялась в выражениях. Конечно, за давностью знакомства, Глеб не был удивлен или оскорблен — он лишь подметил, что последнее время со мной творится какая-то фигня и мне надо отдохнуть: — …я понимаю, что много заёбов с работой, с личной жизнью — взяла бы ты отпуск, съездила бы на Алтай… Там такая долина водопадов есть! — Ты совсем придурок, что ли? — уже принципиально не успокаивалась я. Через минуту нашего разговора на моих повышенных тонах и его флегматичной реакции — нас обступили мои друзья. Выговор получили и друзья, которые молчали и не знали, что сказать. Глеб в какой-то степени был прав: я устала от того, что мои стихотворения находили отклик только на Фикбуке, потому что я их больше нигде не публиковала. Был паблик, но был без стратегии развития: я была тем самым творческим человеком, который надеялся на чудо. Много-много лет. Про работу он тоже угадал, или ему успели донести мои более осведомленные друзья: библиотека выиграла грант на полное обновление фонда, на ремонт и что-то ещё, но это не значило, что мы будем работать меньше из-за того, что она закроется, и будет ремонтироваться. Это значило то, что мы будем списывать и связывать в огромные стопки списанные книги, сами их толкать и волочить в подвал… А ещё: будем сами уносить из библиотеки тяжеленые трубы-батареи из советских времен, потому что их меняли на что-то современное. Радость-то какая…. И больная поясница. То, что я устала, видело и руководство — потому меня отправили в командировку на какие-то очередные бесполезные курсы в Кемерово, где я отдыхала неделю, далеко от происходящего пиздеца, но знала, что скоро вернусь. А хотелось не возвращаться. Ни к ним, ни к тем, кто ещё оставался со мной. Хотелось уехать так далеко, чтобы точно знать: я туда больше не вернусь. Потому я решила: в 2020 году — уеду в Петербург. А пока — можно начинать жечь мосты, чтобы не было возможности вернуться. Но мосты гореть не хотели. В тот вечер Глеб решил, что ещё не время. И вечер продолжился: — Это ещё, блядь, чё такое? — произнесла я, покинув его клуб через черный ход. — Последнее слово Нели будет «блядь» — вангую, — не к месту шутил Макс. Выйдя из бара после криков на Глеба, после отдыха в гримерке — мы встретили машину с мигалками. Или она нас встретила. В тот вечер я была трезва как никогда... И эхо разносилось чуть ли не по всему Кузнецкому проспекту: до того он был пуст той ночью. — Мы только поговорить, — вперёд вышел мой бывший однокурсник Антон — ещё один страж порядка. — Ну, давай, говори, я тебя прекрасно и отсюда слышу, — и я вышла вперёд; за рукав косухи пытался схватить только Верг. Антон не знал, с чего начать, а вот я знала, по какой причине он тут материализовался на машине с мигалками в компании ещё двоих таких же. — Ну, вы, короче... — начал было он. — Глеб тебя позвал? Сказал, что я его бар сжечь обещала? Ты помочь приехал? За мной стояли мои друзья, и я надеялась, что хоть кто-нибудь из них тоже поддержит этот разговор, но зачем? Лавицкая ничего не боится, идёт вперёд и говорит. Даже если сама сейчас едва стоит на ногах и ей пиздец как страшно. Коллеги Антона смущённо улыбнулись и отошли в сторону. — Неля, — пытался тормознуть меня Женя, но я оставила его и остальных позади и пошла к Антону. — Ну, нельзя же так говорить: это же прямая угроза, — замямлил Антон. — Прямая? А какая есть ещё? Чего-то я всё забыла: как курсач тебе написала — так из головы и выкинула. И не то чтобы я написала ему однажды курсач; просто у меня был интернет, а у него — не было, и на плагиат нас тогда никто не проверял — благословенное было время. — Короче, не говори так больше, ладно? — продолжал он, а я уже оказалась рядом с машиной, напротив него. — А то что? — я знала, что он мне ни черта не сделает. — Я могу тебя вообще-то задержать на... — и он будто забыл на сколько; оглянулся в ожидании помощи, но там тоже молчали. — На? — ждала я хоть какого-то ответа. — Ты знаешь, на сколько, — решил отмахнуться он. Мне стало смешно. На весь Кузнецкий. — Чё у вас там, в машине, интересного? Я замёрзла. Чай есть? — я открыла дверь. — Неля! — вперёд вышли Верг и Женя; Макса, очевидно, не пустила жена, стоящая рядом. — Да нормально всё: это свои, — ответила я им. — Кофе есть, — сказал уставший Антон. Где-то около рычага скоростей действительно был термос. — Не, кофе не хочу, мне ещё поспать надо, — дверь я захлопнула громче, чем рассчитывала. — Короче, вы мне не нравитесь, я пошла. И пошла. — Анжел! — кричал вслед Антон. — Ну, ты же поняла, да? — продолжал он. — На сорок восемь часов, Тош! Запомни! — отвечала я ему. — Знание законов освобождает от ответственности, — говорила я, возвращаясь к своим друзьям, но, увидев их спокойные лица… «Вот как», — озарила мой уставший разум мысль полная разочарования. Я резко развернулась обратно. Подошла к Антону, который уже успел закурить, и: — Можешь меня к родственникам отвезти? Они тут за вокзалом, недалеко… Только этим ничего говорить не будем. Типа ты меня задержал и увёз. Можешь? Я говорила тихо и без тех понтов, которые мне тогда были присущи. По-человечески, по-настоящему. Я просила о помощи, но без слова «помоги» — этого никогда и никто не понимал. А я не могла так резко наступить каблуком на свою гордость. Глаза Антона готовы были выпасть из орбит: такой он меня не знал и не видел. — Ты чего? — наконец произнёс он, выдыхая в сторону дым. Мне хотелось, чтобы они поняли ценность присутствия меня в своих жизнях: меня могло не стать в любую секунду; меня могли уничтожить такие выходки, как крики на Глеба; я могла бесследно исчезнуть… Меня надо было остановить. Тормоза отказывали, и я начинала бояться саму себя. Я чувствовала: что-то ведёт меня к неизвестному мне финалу. Вот-вот всё закончится. И что тогда? Только тогда они заговорят о том, как было круто со мной, как было хорошо?.. Как любили и как была дорога… — Я будущая трава, пыль, земля, ископаемое, — процитировала я ему первую строчку своего стихотворения, опустив голову; а потом, устало выдохнув, добавила: — Увезёшь или как? Я пыталась достучаться до этого стража порядка взглядом, но Антон смотрел мимо меня, куда-то вдаль. — За тобой идут уже, — кивнул он. — А ты увези. Задержи по-настоящему, я не хочу с ними, — говорила я ему, почти мертвой хваткой вцепившись в его куртку, пока шедшие за мной ещё были далеко. — Тебе угрожают? — почти серьёзно спросил Антон. — Мне… — Чё, проблемы какие-то? — начал Женя и не дал мне договорить, сбежать и, возможно… спастись. — Это мой однокурсник Антон, знакомьтесь, — разочарованно ответила я и отошла в сторону, чтобы закурить. Всё рассыпалось. Всё исчезло. Последний спасательный круг зацепился за корягу, и его разнесло в клочья. Расстались по-доброму: обменялись контактами, добавились в друзья… Меня никто не остановил, и, разумеется, подобное спустить Глебу с рук я не могла. Пытаться напугать меня? Отправить отдыхать? Идея мести пришла внезапно, в самом светлом и ничто не предвещающем январе 2020 года, перед самым финалом прошлой жизни. В воздухе было что-то, что постоянно говорило мне: это конец. И мне хотелось испытать это чувство, эти слова, которые кружились надо мной и надо всем, что меня окружало. И я решила начать с Глеба. Не сжечь, так разнести его бар под громкий шум панк-вечеринки. — Прикинь, в библиотеке встретитесь? — смеялась Дель. — Вот это я удивлюсь, конечно, — я усмехнулась, представив такую встречу в таком месте. В те времена подобное было исключено. Глеб был прежде всего байкером, потом — механиком, а для души у него был этот шикарный бар со сценой, террасой, вторым этажом и чёрным ходом. Мы убрали столы и стулья, чтобы сцена на этот раз была именно в зале. — А вдруг! — продолжала Дель. — Такие не читают и о библиотеке ничего не знают; думают, что это смертельно скучное место и кому вообще нужны книги, — отвечала я, зная, что всё наоборот: всё зависит от того, кто там будет библиотекарем. — Ну, всё, — заключала Дель, оглядывая зал, — можно ходить от сцены до стойки и до конца зала и петь — мне нравится, много места. — Как же Глеб будет орать, — хохотала я, предвкушая грядущее. Он отдавал нам бар на весь вечер субботы или пятницы — зависело от того, как я буду работать и когда смогу вырваться, а ещё: все мы будем или не все. В последние года два мы были сборной солянкой из разных коллективов, которую можно было бы смело назвать «Застрявшие в Кузбассе». Как мне казалось: мы уже успели испортить с Глебом всяческие дружеские отношения, когда он начал говорить о том, что надо бы платить за аренду или хотя бы за бухло и хавчик, а потом и за оборудование. Мы несколько раз бойкотировали его заведение и уходили в другие, на тех же условиях, а то и лучше, а потом он нас находил, напоминал, что «мы же друзья», и всё начиналось заново, но... Пакость сделать хотелось. Просто так. Когда такие, как он, решали, что мы снова друзья, что я всё простила и забыла, — их ждала выжженная земля. Ну, или просто — раздолбанный бар. Мне доверили ключи — грех не воспользоваться. И что он мне сделает? Просто беспорядок, имущество-то цело. Маргарита со своими шалостями в квартире критика Латунского — нервно курила в стороне и восхищалась. Восхищались и мои персонажи: Ада и Лада. Если они уничтожали города, то я начинала уничтожать свои вселенные. — Ты уверена, что у нас тут вообще есть панки и они придут? — спрашивала Дель, оглядывая бар, которому мы... Немного изменили декор. Точнее: мы его убрали совсем, чтобы пространства стало больше. Выглядеть всё стало и без того убитым: голые стены, здание, требующее срочного ремонта... В общем — в самый раз, чтобы сделать ещё хуже. Только куда хуже? — Атмосфера всё сделает за нас, — отвечала я. И атмосфера сделала. Стекла публика набила — стоило попросить её об этом со сцены. Да и когда я не справлялась с управлением толпы? Атмосфера известной «Баракуды» пришла в бар Глеба. В том, что я наберу достаточно разных платежеспособных маргиналов и аскетов — сомнений у меня не было никаких. Трилогия толкала меня к разным и странным знакомствам. Тусовка, которую я создала для музыки, — была не единственной. Были тусовки, которые я посещала тайно или как будто случайно: писательские конкурсы, конференции, командировочные поездки, вечеринки новых знакомых и едва знакомых, а еще старых знакомых и, конечно, знакомых младшего брата, чья жизнь была ещё интересней моей, а ещё — знакомые младшей двоюродной сестры. Это были не те люди, с которыми можно было неспешно пить вкусный виски с колой или пробовать новое вино, смаковать коньяк, нагревая его в руке, и вести беседы о музыке, поэзии и жизни. К этим людям я приходила с вином и парой фужеров, потому что встречи, как правило, проходили на улице и в лучшем случае — в остановочном павильоне или в подъезде, в худшем — где-то далеко на карьерах или за карьерами Салаира. Мы начинали с моего вина, потом появлялось вино дешевле, затем, по мере опустошения кошельков, напитки становились всё улётнее и уже напоминали чистый спирт: пиво, эль, борзянка. Такие вечера стирали память и исчезали из памяти, после них жизнь можно было начинать заново, если ты выживал. На таких вечерах никому не было дела, кто ты и откуда. Просто какая-то крутая или молчаливая Неля. Вроде чья-то сестра или мы познакомились с ней буквально пару минут назад около табачки…. Мне нужно было видеть этих людей, видеть их глазами, научиться чувствовать как они, чтобы потом — они стали моими персонажами. Ради хорошего текста — можно было пойти на что угодно. Творчество должно быть настоящим. Искусство должно быть переполнено чувствами, чтобы наполнять чувствами других. В общем и целом собрать полный бар на крутую вечеринку — мне не составило особого труда: это ведь не скучное библиотечное мероприятие, которое ненужно ни библиотекарям, ни тем, кого на него насильно-добровольно привели. Управляющий, официанты и охрана — были бессильны. — Я вызову полицию сейчас! — угрожала мне какая-то девочка в униформе. — Зачем? Глеб в курсе, он мне это всё разрешил, — не задумываясь, врала я, и мне верили, ибо врала я уверенно и правдоподобно. — Неля! — орал Глеб, который ничего подобного мне не разрешал, потому что я и не спрашивала, ведь тогда было бы точно нельзя. И стены бара сотрясались впервые не от басов в крутой аппаратуре, а от голоса хозяина этого бара. Впрочем, дальше орать он не мог: не находились слова, находились звуки и маты. И наконец: — Никогда больше ты сюда не зайдёшь! Даже выпить! Так и случилось: через несколько недель всё закрылось — началась пандемия. Мы не верили. Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. «Смерть придет, у нее будут твои глаза». Бар Глеба закрылся навсегда. Он пытался открыть какой-то общепит, но... Много «но», которые помешали существовать дальше всем нам привычной жизнью. Да и мой переезд был отложен на неопределённый срок. Долгое время мы не встречались и не пересекались с Глебом. До него доходили какие-то слухи обо мне, до меня — о нём. Когда я встретилась со смертью, он был в чате «фонд помощи Лавицкой» и готов был поднять весь байкерский клуб, чтобы помочь. Перед моим отъездом — мы встретились в моей библиотеке: он приехал попрощаться, потому что боялся, что мы больше никогда не увидимся, и я отвела его курить в сквер. — Ты к кому-то едешь? — интересовался он. К счастью, мозгов хватало ответить, что ни к кому; и, нет, это не по работе; и нет, у меня там вообще ничего нет. — Надоело всё просто, — отвечала я, вспоминая, как весной 2023 вернулась домой, который перестал быть домом, как только я переступила порог. — Блять, если бы не семья, кредиты — я бы тоже свалил, — мечтательно сказал Глеб. — А дальше что? — спросила я его. — Ну, работал бы... — отвечал он, мало представляя про какое-то там «дальше». — Так ты и тут работаешь, нахера тебе тогда уезжать? — продолжала я. Глеб загрузился, потом нашел что ответить: — Зато это Питер, а не вот это. — Будешь жить в каком-нибудь Мурино и ничего не заметишь, — говорила я, сама не зная, где буду жить и что там будет дальше. — Ну, а ты что будешь делать? — перебил он. — Понятия не имею, — ответила я. — Но быть здесь — я больше не могу. — Езжай, — благословлял Глеб. — Мы хоть за тебя порадуемся: свои-то жизни все просрали, — добавил он. Радоваться, конечно, никто не стал так, как Глеб это себе представлял. Сначала люди делают вид, что им плевать на тебя. Потом они удаляют тебя из соцсетей, потому что не такие, как Глеб: страшно признаться себе в том, в чём он признавался спокойно. Потом за тобой тайно наблюдают и ждут: когда же у тебя всё будет плохо? Когда ты начнёшь ныть, сдаваться и просить помощи… А не дождавшись — тебя начинают ненавидеть ещё больше. Игнорировать, удалять, заносить в чёрные списки, не отвечать на твои сообщения или писать тебе всякие гадости, а потом кидать в игнор, чтобы ты ничего не вздумала отвечать, — последняя стадия. И лишь те, кто жил своей полноценной жизнью, кто был счастлив, любил себя и мог дарить любовь другим, — были рады: писали, звонили, обещали приехать. Как мало их оказалось… На какое расстояние надо было уехать, чтобы увидеть настоящие лица тех, кто окружал тебя годами. Как далеко надо было уехать и что пережить, чтобы и самой научиться любить себя и чтобы «Мой личный сорт анархизма» — стала книгой, которая напоминала о том, чего тебе это всё стоило.