ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. СМЕРТЬ

«God's gonna cut you down» в исполнении Мэнсона крутилась на репите безостановочно. Много раз я слышала её до того дня, но в общем шуме того, что я слушала вообще, — она никогда не попадалась мне в такое настроение, чтобы хотелось слушать только её снова и снова. Можно было бесконечно слушать «Вечная весна в одиночной камере» Летова и лететь в бездну экзистенциального бытия, накручивая себя до самоуничтожающих мыслей. Или «Spanish Caravan» недавно открытых для меня «The Doors» и думать о том, что было бы неплохо однажды отправиться в одинокое путешествие по миру или с таким же, как ты, чтобы не было разногласий. Просто смотреть на мир и находить новые смыслы, понимать то, что другие никогда не поймут, и видеть то, что мало кому получается увидеть. Творчество Моррисона добралось до меня как раз в то время, когда я писала «Дом, в котором жила бы Эля». Эля фанатела от «The Doors», а ещё ей нравилось творчество Тома Уотса, и я в какой-то степени отдыхала от мрака и беспросвета Ады и Лады, которые неслись к саморазрушению на скорости звука. Музыка, которую слушали они или которая должна была вдохновлять меня на такой беспросвет, — разрушала внутри любую гармонию, но появлялась другая: слишком честная, чистая, неогранённая. Однако в эпиграф к главам в трилогию я брала что-то более-менее похожее на «God's gonna cut you down» в исполнения Мэнсона или «Bestrafe mich» «Раммов». Ведь долгое время это была музыка, которую я не воспринимала как музыку — просто какая-то модная фигня, которую слушают все; местами фигня прикольная, и она добавлялась в плейлист, чтобы позже заглушать внешний мир и не отвлекать меня от текста, когда я работаю над книгой. А чтобы стало веселее — можно было включить Билла Хейли, того, кто всё это однажды начал, и скучать по временам, в которых тебя никогда не было, по стране, в которой никогда не жила. Какое прикольное и такое же безумное было время: рок-н-ролл, радио, начало начал новой эры. Добавить к этому песни Литл Ричарда, Чака Берри — все они придумали что-то новое… А сейчас — нового не было: приходилось собирать по крупицам, прослушивая тонны того, что со временем станет историческим мусором. Что-то из найденного я приносила группе, и мы делали очередной кавер, на что-то я писала свой текст, потом немного изменяла звучание. Писать что-то своё у меня не было ни времени, ни терпения: стоило чему-то пойти не так — я бросала это так же, как когда-то в детстве бросила все музыкальные кружки. Что-то я брала для трилогии: песня либо вдохновляла, либо шла в эпиграф к очередной главе. Трилогия же писалась нехотя и тяжело: музыки не хватало. Я пыталась найти что-то новое в старом. В том, что когда-то я не воспринимала всерьёз, но поиски утомляли. И казалось: ничего нового нет вообще, да и я сама по большому счёту создаю вторичный продукт, переработку событий, мыслей… В тот же день, я мысленно разбирала вокал Мэнсона, копалась в его творчестве, а заодно посмотрела клип несколько раз, а потом ещё несколько раз послушала эту же песню в исполнении Джонни Кэша, а далее думала: как было бы круто спеть её ещё медленнее и, возможно, А капела, и даже начала что-то набрасывать в телефоне... Но когда мы теперь споём что-то другое — было неизвестно. Кое-как мы согласовали тур по близлежащим городам в барах, которые выстояли первые несколько месяцев ограничений в ковид и разрешали нам проводить закрытые мероприятия с ограниченным количеством зрителей. Вот-вот должен был начаться этот самый тур. Я планировала уйти на большой-большой больничный, а потом ещё на один, а потом — возможно, наконец-то уволиться и никогда не возвращаться. Чем внезапно заболеть — я примерно знала, оставалось только найти более-менее сговорчивого врача. Нам с Дель не удалось достроить стену против Иры, Жени и Макса: остальные поддержали их идею с выступлениями по городам. Кириллу хотелось в Томск, Мирослава не видела Красноярск, все мы должны были поехать в Омск ради Летова, а в Новосибирске, который мы всегда проезжали мимо и использовали как вокзал и пересадочный пункт, — мы обязательно должны были наконец-то дойти до дома Янки Дягилевой и спеть там «Домой!». Планов было много, но как это реализовать — мало кто представлял. Наблюдая за их неорганизованностью, хаосом и непониманием того, что они делают, — я взяла большую часть организационных вопросов на себя: списаться и созвониться с барами, выбрать удобные всем числа, проложить маршруты, заказать билеты, забронировать хостелы и гостиницы. И уже 15 ноября 2020 года мы должны были выступать в Красноярске, а рано утром 13 ноября — выезжать из Белово на автобусе, чтобы вечером быть там, заселиться в гостиницу, наконец-то нормально увидеть Красноярск, посвятив ему весь день 14 ноября, выступить вечером следующего дня и уехать дальше — в Томск, Омск, Новосибирск, Барнаул, а затем родные Новокузнецк и Кемерово. Но ещё был конец октября, и я тайно надеялась, что ковид обломает все эти грандиозные планы: до того мне не хотелось выступать и выходить на свет с чужими песнями. Одно дело петь их в родных барах, и другое — ездить с этим по городам, делая серьёзный вид. — Да ладно! Мы же перерабатываем так, что это уже совершенно другая музыка! А твоя подача! Ну, кто сможет так? — успокаивал другой Макс. «God's gonna cut you down», — включилась с начала, и мысль: «Прикольные аккорды, конечно, но лучше бы клавиши, а не гитару», — перебила все мысли о том, что было на горизонте середины ноября, и я вернулась к своим наброскам в телефоне. Времени было много, пока человек по кличке Костыль вёз меня и папу до Кемерово. Мы ехали забрать свою машину из ремонта: какая-то овца не посмотрела в зеркала и едва не оторвала нам бампер, фару... К счастью, было КАСКО и ремонт прошел по ней. — …я, говорит, передумала! Передумала! А поворотники кто включать будет?! Передумала она! — возмущался папа, расстроившись, что будет без своей любимой машины целую неделю отпуска на перевахте. В ковидный год папа был единственным из всех нас, кто выезжал куда-то за пределы Кузбасса. В 2020 году, когда во всех телевизорах и в интернете транслировалась смерть-смерть-смерть, я не боялась её для себя. «У меня слабые лёгкие, мне сразу конец», — думала я тогда. И в конце концов, пока ковид медленно полз из Китая, я успела заболеть в марте (до или после дня рождения) так, что с того света меня вытащила только очень срочная работа в фотошопе. Был юбилейный год Победы, и фотографии героев нужно было оформить так, чтобы их можно было использовать для баннеров и прочего. Фотографии тех лет оставляли желать лучшего, работы с ними было невероятно много. Так долго, в приступе перфекционизма, я ещё никогда не фотошопила: с меня сошло семь потов во всех смыслах, и всякая болезнь решила, что со мной совершенно бесполезно связываться. Но слова о смерти доносились из телевизора, который смотрели родители, от знакомых, которые приходили в гости… И вдруг стало страшно за родных. Я решила, что никуда ездить не буду: у мамы к тому времени обнаружили сахарный диабет — а это, как говорили в телевизоре, особая группа риска в ковид. Бессознательно или вполне осознанно я променяла все тусовки, которые были возможны в 2020 году, – на семью. Мне было совершенно плевать, куда мы поедем или пойдём или вообще проведем весь день дома, как во времена самоизоляции. Рыбалка, Томская писаница, Трудоармейка, Алтай... Да хоть Байкал! Куда угодно, только с вами. Что-то внутри всё это время говорило примерно так: «Хорошо с ними? Это не навсегда». Понятно, что не навсегда, но это звучало всё чаще и всё настойчивее. И, в конце концов, я начала отвечать: «Забирай меня, а не их! Даже не смей отнимать их у меня!» И оно замолкало, но не уходило. В один из вечеров я перечитывала «Убить пересмешника», разумеется, ради Аттикуса; мама пекла пирог, папа возился со своими снастями, просил меня завязать леску, потому что у меня пальцы тоньше; брат приехал с женой; пёс Тёма спал в ногах вместе с кошкой Анархией и кошкой Элей. И стоило мне отвлечься от книги, как начала наступать знакомая тьма, которая шептала: — …запоминай, это скоро кончится. И я запоминала. А паника росла, и ничто не могло её заглушить. Ни уют и свет дома, ни пёс Тёма, который лишь вздохнул, взглянув на меня, и продолжил свой сон. Мы забрали машину из сервиса; Костыль ехал за нами. Шёл первый снег, который обещал исчезнуть, но было хорошо. Я фотографировала то, что было за окном: электрические столбы в виде огромных сов, машина с горой покрышек в кузове, обновленная стела города Белово, деревья без листьев, выстроившиеся тёмным войском октябрьского и ноябрьского мрака. Мы вспоминали с папой, как гоняли в Кемерово, когда у нас был Nissan, как нас однажды подрезал какой-то урод и весь щебень с новой дороги «Белово – Гурьевск – Салаир» полетел в лобовое, а нас сбросило с трассы. Чудом никого, кроме нас, на дороге в тот момент не было — никто не въехал в нас, и мы ни в кого не въехали. Теперь нам было весело это вспоминать, но оба понимали, что нам в тот день невероятно повезло. Возможно, уже тогда меня пытались предупредить, но тогда я ещё не умела распознавать никаких знаков. Мы ехали и планировали, что на выходных съездим в Новопестерёво на рыбалку за ферму и это, скорее всего, будет последняя рыбалка, на которую он возьмет нас с собой. Дальше ожидались только зимние вылазки, но уже без нас: слишком рискованно и холодно. Мне это было безразлично, но почему-то хотелось ехать с ними хоть куда – куда повезут, но только с ними. Я уже планировала, что буду читать Верджинию Вульф и запоминать эту последнюю осеннюю рыбалку в мельчайших подробностях. На следующий день мы ездили по магазинам, что-то закупали; уже думали о новогодних праздниках – кому и что подарить. Мне было так спокойно и хорошо в машине с родителями: где-то далеко оставались вечеринки, в которых можно было умереть; где-то далеко оставались никому не нужные песни и музыка; ещё дальше были все друзья и знакомые… Будто не со мной и не в моей жизни. — …это скоро кончится, — повторила тьма, когда мы въезжали в Салаир. — Забирай меня, а не их, — повторяла я. К вечеру папа затопил баню, а я запускала свой писательский марафон «ДВИЖ», рассылая инструкции админам, спрашивая: всё ли у них готово? Было восемь или девять чатов на разные темы и на любой писательский вкус. В одном из чатов мне понравилась тема символизма, которую предлагалось смешать с насилием и ангстом. Во-первых, потому что символисты мне всегда были ближе, чем испортившие всё акмеисты со своей чистой ясностью. Во-вторых, тьму, о которой я знала, но не верила, — всегда надо было подкармливать, как дикого зверя на цепи, чтобы она однажды не сорвала эту цепь и не сожрала всех вокруг, потому я отдавала ей часть творчества. К девяти часам вечера 8 ноября 2020 года я принялась за рассказ «Птица», и к полуночи он был готов. Писался он с больной головой, в сумбуре, в дыму сигарет, на кухне в родительском доме. Вспоминалась Варя, вспоминались похороны бабушки, вспоминался день похорон: в тот день выпал снег и настала зима. Бабушка так не хотела умирать зимой: говорила, что могильщикам будет тяжело копать землю, что проклянут и не будет потом покоя… В наушниках «Наутилус» мешался с «Radiohead» и «Muse». А я писала текст и всё меньше понимала, о чем он. Он просто записывался, что-то его диктовало. Через час позвонила Ира. Обсуждали «Птицу», которую она уже успела прочесть. Снова вспоминали Варю. Я задела Иру разговорами о её прошлом и болезненном детстве — почти поругались. Сбросили вызов. Отправились спать. Утро, конечно, начиналось как обычно: пёс Тёма спал в ногах, к кровати придавливала чёрная огромная кошка Эля. На столике рядом с кроватью мигал ноутбук. В телефоне за ночь скопилось пять сообщений. Почему-то первой я решила ответить Ольге, которая когда-то была в числе админов моего паблика «Мир фикрайтера». Это она обеспечивала всех контентом, когда посреди вечеринки и алкомарафонов я вспоминала, что у меня вообще-то есть крупный писательский паблик… и в нём нет контента. «Оля! Спасай!» — писала я ей в таких случаях. Мы переписывались ни о чем: у неё уже была ночь, а у меня – ранее утро. Папа ушёл выгонять машину и прогревать. Мама решила поехать с нами, чтобы зайти в магазины. Мне не хотелось никуда, стоило представить, что там опять будет на этой работе, но я красилась, собиралась, почему-то решила надеть зелёное пальто вместо куртки, но при этом быть без каблуков. Сказать, что я не выспалась в тот день, — ничего не сказать: к трем утра мы с Ирой закончили разговор по телефону, а в семь утра уже нужно было просыпаться — такой себе сон. Погода была отвратительной: снег никак не хотел выпадать, но все его только и ждали, чтобы стало спокойно внутри и снаружи. Мы выехали из Салаира, о чем-то говорили... Подъезжая к Охре — остановка, которой уже не было лет пятнадцать, но название сохранилось, — мне захотелось закрыть глаза и прислониться к стеклу. — Не спи, а то умрёшь, — сказало что-то внутри. Мы ехали к перекрёстку, на котором аварии — частое дело. Во-первых, многие ездили без прав, во-вторых: к чему в нашей селухе соблюдать правила? Дорога прямо — на Белово, направо — Гурьевск, налево — Сосновка, а лучше — до Алтая. Мы остановились пропустить автобус, движущийся из Сосновки, которому было плевать, что он должен был стоять и пропускать нас. Мы собирались ехать прямо. Я взглянула направо — на нас неслась машина. — Сумасшедший какой-то, — сказала мама. И сумасшедший ехал прямиком к моей двери. Папа ударил по газам, чтобы рвануть от этого сумасшедшего вперёд. Мотор странно заревел, будто машину что-то толкало, и кто-то говорил: «Быстрее-быстрее!» А сумасшедший, наконец, увидев нас, — решил свернуть в Салаир. Я всё видела и приготовилась выдохнуть от того, что мы разъехались, но в колесо у моей двери что-то ударило. Что-то ударило и в задний бампер. Что-то ударило в плечо. Управление теряется. Мы летим вверх, потом на крышу и снова вверх, на крышу, вверх, на крышу... Смерть смотрела ледяными глазами, её волосы были белыми, её хищная улыбка сияла от удовольствия. — Ну, привет! Сколько раз ты меня звала?! — говорила она, не переставая улыбаться и выпуская мрак из своих ладоней, она засмеялась. Можно было утонуть и не сопротивляться мраку, обрушившемуся на всё вокруг. «И это всё?! Вся моя жизнь?!» — но мысль пронеслась молнией по этой тьме. Пламя внутри меня вспыхнуло со всей силой и тут же погасло. А потом я открыла глаза. — Мы живы? — спросила я то ли вслух, то ли про себя. Папа тут же выбрался из машины и открыл все двери, но я не могла выйти, понимая, что с рукой что-то не так. В голове всё гудело. Я не понимала: как я оказалась за креслом водителя, если сидела за пассажирским, где сидела мама. Сумасшедший прибежал помогать. Сначала мне даже показалось знакомым его лицо. Остановился кто-то ещё, и кто-то ещё — вылезти мне помогли. — Пошевели пальцами, — просил кто-то; и я шевелила, но почему-то не было сил говорить. — Всё нормально, перелома нет, — заключил этот кто-то. Перед глазами всё плыло. Какая-то женщина кричала в телефон, вызывая скорую помощь: — Да вы ненормальные там, что ли, все?! Авария! Люди пострадали! Помощь нужна! Срочная помощь нужна! Я опустилась на траву, смотрела на машину, и в голове включался калькулятор: бампера, крыша, стекла, зеркала, стойки — пиздец. — Может, кого-то в больницу увезти? — остановился кто-то ещё. Я нашла пачку сигарет в кармане и закурила. «Всё не так уж плохо на сегодняшний день», да? Никогда не жалела о курении как в то утро. Я понимала, что нужно что-то делать – снимать видео или ещё что-то, проследить за всеми документами, но голова была сама не своя. Я не с первого раза сообразила, как позвонить директору и сказать, что меня сегодня не будет: перед глазами всё плыло. Цифры и буквы были неотличимы друг от друга. Тут же совершенно не представлялось: кто там выйдет вместо меня и как там моя любимая библиотека без меня? Остаться в живых, чтобы думать и в первые минуты новой жизни об этом — вот это уровень ответственности, конечно. Едва я успела затушить сигарету, хотела уже достать воду из сумки, как передо мной появилась медсестра: — Сколько пальцев я показываю? Нас всех успели напугать тем, что чума живёт в больницах и оттуда не возвращаются, а ещё я как-то падала в обморок в школе и уже знала, что вот так — проверяют на сотрясение и больше двух показывают редко. — Два, — ответила я, но не услышала себя. — Хронические болезни есть? — продолжала она, надевая на мою руку тонометр. — Бронхит, — голос был в какой-то другой реальности и был не моим. — Ничего не понимаю, — говорила она. А мне становилось всё хуже и хуже; я взглянула на тонометр, и там были лишь нули. — Батарейка? — спросила я, на секунду вернувшись в реальность и едва узнав свой голос. — Нет, — ответила она мне, и тут же: — Дима, в машину её быстро! Диму я знала — бывший однокурсник брата, мы ещё совсем недавно встречались при других обстоятельствах и на троих покупали шашлык на Юбилейной площади, пока шёл какой-то праздник. Меня уложили на каталку; тут же выяснилось, что в волосах много стекла. Кость от плеча едва не протыкала шею; в здоровое плечо что-то вкололи. Я лежала и смотрела, как составляют протоколы и летит снег. Огромными хлопьями. Медленно, не собираясь больше таять. Наконец Дима уговаривает папу поехать с нами, потому что явно что-то не то... Мы оставляем маму одну, но со всеми, кто уже приехал на помощь или просто остановился, — большие плюсы маленького города. Гурьевская больница была отдана под ковид, нас повезли в Белово, в восьмую. Пить мне запретили. Плечо чувствовало все кочки и ямы на дороге. Мне казалось, что вывих — это что-то вроде простуды: три дня – и на работу, но... В приемной со слов записывали данные, я едва вспомнила, как называется моя библиотека, если расшифровать аббревиатуру, несмотря на то, что едва ли не каждую неделю писала это то на буклетах, то на презентациях. Потом ко мне прицепили санитарку, которая была просто божьим ангелом — водила меня по всем лабиринтам больницы и всё объясняла. А вот в рентген кабинете была ещё та ёбнутая тварь, которая просила разуться. Мы с ней поругались, и снять сапоги с меня пришлось ей, а потом и обратно обуть. — Где вы? — спрашивал брат, которого никак не хотели отпускать с работы, потому он прислал свою жену к маме. — Восьмая, в Белово. — Восьмёрка?! Ужас! Я там практику проходил, бегите оттуда. — Мне ещё плечо не вправили, — рассказывала я. — Они нас уже час со всеми документами таскают... Ну чё за система? Я умру, что ли, пока мне вправляют плечо? Сначала вправьте, потом бумагами занимайтесь, — пока я жаловалась брату — увидела человека, с которым общалась только по интернету, несмотря на то, что мы в свое время работали с ним в одной газете. — Что с вами? — он был на костылях и в целом неважно выглядел. — О, привет, Анжелика... Бандитская пуля, — отшутился он. — А ты чего? — Авария, — ответила я, снова не узнав свой голос. — Доездилась, путешественница, — ответил он. — Ну, теперь остались поезда и самолёты. Как водится в этих случаях, рассказывают обо всех авариях, которые видели, о которых слышали, которые пережили сами, чтобы ты слушал и узнавал – как же тебе повезло. И мне привели три или четыре примера. — Да, — отвечала я. — Главное, что все живы. Никто не нёсся с других сторон. Наконец меня позвали вправлять плечо. Это заняло две минуты, я не умерла, и теперь можно было бы оформлять все документы, но мы их уже сделали. — Шесть недель... — несколько раз повторил врач. Шесть недель. Тот самый большой больничный, который я собиралась взять, обманув всех на свете, придумав болезнь, подкупив врача. Шесть недель. Лежать и смотреть фильмы Арабова и Сокурова, Серебренникова, Лунгина; сериал про Достоевского, все экранизации по Достоевскому. Так уж положено у людей; драма с античных времён и стала высшим направлением искусства лишь за то, что люди, благодаря ей, узнавали, что кто-то живёт хуже, чем они, — их это успокаивало, очищало, и жизнь продолжалась. Читать первые две недели было невозможно: невозможно было сосредоточиться, текст вылетал из головы мгновенно. Сотрясение всё же было, но я в любом случае пролежала недели три и редко выходила даже из комнаты. Беспомощность, апатия, панические страхи за всё на свете, слёзы от оказываемой помощи, куча времени, которое некуда было деть, телефонные переговоры и переписки со всеми на свете, странный голос, попытки родителей вытащить меня гулять, встречи с бесполезными врачами, переговоры с родственником-нейрохирургом, который точно знал, что надо делать, а ещё — снег. Я знала, что потеряю много времени, стараясь отпустить пережитое. Если я по году отходила от серьёзных отношений, то от аварии... Мне казалось, я потрачу на это вечность. — У вас всех — второй день рождения 9 ноября, — говорил нам кто-то. — Ты теперь наша, скорпионище, — пыталась шутить Мирослава, когда всё утихло и жизнь просто продолжилась. Но за несколько месяцев перед этой шуткой: — Я проложила маршрут, забронировала всё за год, договаривалась с площадками... — голос срывался. — И не пизди мне тут... Господи, а может, я и в аварию специально попала?! — Нель, ну всё; ну, Макс неправ, — успокаивал Женя. — Ищите замену и не смейте мне это всё срывать, вашу мать! — а я не успокаивалась. — Во-первых, где мы найдем за месяц? — Да меньше, неделя вообще, — бурчал где-то в стороне, подальше от меня, Макс. — А во-вторых, — продолжал Женя,— все идут слушать тебя, а не кого-то, — и его спокойствие раздражало ещё больше. — Вы представляете, на какие бабки мы сейчас попадём? — вопрос в никуда: мы это прекрасно понимали; и если мне могли помочь родители и брат, то у этих — только они сами. — Может, к Марго сходить? Она всё вернёт? У неё там даже безнадёжные совсем петь начинают, а тебе только вернуть, — предлагала Ира, вспомнив местную преподшу по вокалу, которая действительно творила чудеса. — Да я даже говорить не могу... Ты слышишь, чё происходит, нет?! — но я уже сдалась и не собиралась бороться дальше: во мне всё сломалось – всё основное, всё наносное. Весь фундамент. Всё, что важнее голоса. А голос… Происходила невероятная дичь: во время аварии, как мне казалось, я молчала, собираясь обречённо принять свою участь. Когда приехала скорая помощь — я себя почти не слышала, а вот в больнице, после всех кругов бюрократического ада и долгожданной помощи — началась фигня с зажимами, перехватами и прочими ужасами. И теперь мой собственный голос просто жил своей жизнью и послал меня к чёрту: хочу выше, хочу ниже, и да, я всё прекрасно слышу, но попадать не хочу, не-а, а ты заставь, поори тут ещё, я тебя на шёпот переведу вообще, чё, думала, это всё? Теперь тебе нечем дышать! Здорово я придумал, правда? — Может, просто читать? — снова гениальные идеи Макса. — Или петь будете вы, — я продумывала все варианты, но ничего не продумывалось; как потом скажет Инка: «Сотрясение всё же было». — То ебаный ковид, а теперь ещё и это... — продолжал Макс. — А я говорила, что надо уже нормально записаться, а не вот это... Так бы включили – и всё! — заговорила наконец-то Мирослава; но почему-то на неё никогда не получалось злиться. Да и какой уже был смысл в этой злости... — Ладно, дайте мне день-два; если чё, я всё выплачу: не вы же виноваты — я врала, и делать ничего не собиралась. Ничего настолько, что, вернувшись домой, тут же начала писать об отмене всего, что мы запланировали; считать всё, что я теперь была должна. — Плюс нынешнее лечение, плюс нынешние долги... Потрясающе, блять; прощай, Питер, — скорее всего, я говорила это кошке или своему старому верному псу, а может, обоим сразу, потому что они вместе лежали на кровати и грустно смотрели на меня и на всё происходящее. Плечо болело; с работы, несмотря ни на что, продолжали писать и просить придумать то одну, то другую фигню для годового отчёта. — Ох, идите вы все, — выдыхала я и включала очередной фильм Сокурова. Мне не хотелось думать, что там будет дальше, как и думать вообще. Я собиралась бросить творчество, уверенная, что из-за него всё и случилось, а потом... А плевать, что будет потом: живут же люди как-то, не пишут стишков, не поют, не устраивают всяких мероприятий... Чем они там занимаются вообще? Надо будет узнать. Хватит тусить, пора жить обычную жизнь. «На творожок, чтоб кости стали крепче», — пришло сообщение от Сбера, а точнее от малознакомой девчонки из твиттера, которая прислала денег, как и многие другие. — Так не бывает, — и от каждого такого сообщения хотелось разреветься, даже если там было 10 рублей: до аварии я не знала, что у меня столько друзей... До аварии я считалась страшным, ужасным человеком, которой вообще плевать на всё, кроме себя. Она проводит время в барах, с друзьями, в дороге. Они поют, пьют, путешествуют. Она их ведёт, и они идут. Она вообще ничего не боится и ничего не чувствует. Та самая, с которой мне некогда было познакомиться после смерти бабушки, — сама вышла и сама стала мной. А теперь — её не было. В аварии всё же кто-то погиб. Погибла Неля. Осталась только Анжелика Лавицкая, у которой, как выяснилось, полно друзей. И столько же врагов… Впрочем, друзей, конечно, было больше, и только благодаря им я ещё держалась за жизнь, когда пришёл тяжёлый, пустой и почти потерянный 2021 год.