Эпизод 4. Если пойдёт дождь

Штирлиц знал, что лучше всего запоминается последняя фраза, а тон разговору задаёт первая. А поскольку Шелленберг ещё вчера вернулся из отпуска, он мог уже догадаться, чем штандартенфюрер промышлял в его отсутствие. Поэтому, распахивая дверь, Штирлиц громко осведомился: — Ну как там в Египте? — Штирлиц, не потрудитесь ли рассказать, что вы здесь вытворяли в моё отсутствие? — проигнорировав вопрос, задал Шелленберг встречный. «Он догадался», — догадался Штирлиц и с грохотом захлопнул за собой дверь. Шелленберг сморщился и прошипел, понижая градус вежливости: — Какого дьявола ты здесь шумишь? — а затем указал на расчерченную на полу пентаграмму. — И какого дьявола ты сюда призывал? Разве этим не положено заниматься в Аненербе? — Я у них персона нон гранта с тех пор, как пошутил про Одина и вилку, — пожал плечами Штирлиц. — Не увиливай! Где этого дьявола сейчас черти носят? — Уверяю, этот дьявол не представляет никакой опасности для жителей Берлина, — приосанившись, успокоил он. — После вызова и последовавшего допроса я провёл также разъяснительную беседу. Дьявол оказался весьма сознательным и отдал богу душу. — Скорее уж весьма внушаемым, — хмыкнул Шелленберг, а затем, сообразив, прищурился. — Постой-ка… Ты что это, попросту пришил его? — Нет, я его привязал. К стулу, чтобы не сбежал от допроса и разъяснительной беседы, — кивая на один из стульев в кабинете, с которого никто так и не убрал оборванные шмотки бельевой верёвки, ответил Штирлиц. — Так-так, — Шелленберг принялся рыться в ящике стола. — Хорошо, а вот скажи, Штирлиц, за что три дня назад был расстрелян Вилли Крихбаум? Насколько я помню, Мюллер чрезвычайно ценил его и никогда не давал в обиду. — Три дня назад вступил в силу новый список преступлений против партии, за которые провинившихся устраняют без суда и следствия. Вилли расстреляли за пагубное пристрастие к гольфу. — Гольфу? Кто додумался включить гольф в список запрещёнки? Вместо ответа Штирлиц скромно опустил глаза в пол, и Шелленберг догадался сам. — Превосходно, Штирлиц. Так, а может, ты скажешь ещё, куда подевался посол из Японии? Он должен был прибыть в Берлин позавчера, сегодня у меня назначена с ним встреча, но вместо господина Судзуки ко мне приехал чёрный «Мерс» с весьма расплывчатым сообщением о том, что посол совершил сэппуку. Что-то мне подсказывает, что ты и тут знаешь едва ли не больше, чем сам покойный господин Судзуки. — Я виделся с господином Судзуки позавчера, это правда, — кивнул Штирлиц. — Слово за слово — и он сказал, что таких крепких мечей, как у японцев, нет ни у одного арийца, что уж говорить о евреях и прочих славянах. Мне стало любопытно, и он любезно согласился показать мне свой меч. После того, как он продемонстрировал парочку приёмов, я решил и сам попробовать. Ну и слово за слово… — Великолепно, Штирлиц, — отчеканил Шелленберг. Пока штандартенфюрер объяснял загадочные обстоятельства гибели японского посла, он уже успел вынуть из ящика короткую плётку и теперь, постукивая ей по ладони, медленно наступал на невозмутимого Штирлица, сверля его тяжёлым взглядом. — Ты зря времени не терял в моё отсутствие, — после каждой фразы плётка щёлкала особенно громко. — Ты убил дьявола. Ты убил гольфиста. Ты убил японского онаниста, — Штирлиц чуть подался назад под напором начальства и упёрся спиной в дверь, которая жалобно скрипнула. Следующий щелчок прилетел по ней. — Ты убил эту дверцу! Штирлиц, ты нарушил закон, запрещающий нарушать закон. Есть только один способ избежать высшей меры наказания. — Какой же? Шелленберг осклабился. — Ты должен отсосать мне на коне на сосне при луне. Штирлиц посмотрел в окно. — При луне никак не получится, если пойдёт дождь. Энтузиазм Шелленберга как-то сразу иссяк. — Очень жаль. Тогда по стандартному курсу — десять ящиков армянского коньяка, пять советских разведчиц и один щелбан Мюллеру. — А Мюллеру-то за что? — Не за что, а чтобы что, Штирлиц. Чтобы мне было приятно и чтобы ты потом выкручивался. Кивнув и распрощавшись, Штирлиц вышел из кабинета, а через три часа, расправившись с последней частью поручения и добавив ещё подзатыльник от себя, а также обкашляв с Борманом один важный вопросик, вышел из здания Управления. Почти сразу же ему под ноги кинулась маленькая собачонка и звонко тявкнула. — Дурашка, — сказал Штирлиц, присел на корточки и потрепал её за ухом. — Сам дурашка, — ответила собачонка. — Я из Центра. — Центр уже выслал за мной ищейку? Хорошего же они там обо мне мнения. — Вообще-то я эрдельтерьер, — фыркнула собачонка. — Тоже мне шпион, совершенно не разбираешься в породах. — Ты тоже не разбираешься, — парировал Штирлиц, — потому что никакой я не шпион, а разведчик. Собачонка закатила глаза. — От тебя не было вестей с тех пор, как Кэт покинула Германию, — сказала она. — Центр крайне обеспокоен, не переманила ли тебя, разведчик, вражеская разведка наших союзников. Я унюхала ту телеграмму, Юстас, — предупредила, тихо рыкнув. — Ах, это, — Штирлиц снова потрепал её по голове. — Это личное, дурашка. Обиженно гавкнув, собачонка вывернулась из-под его руки и отбежала на пару метров. — Центр интересуется, — обернувшись, она склонила голову набок, — что будешь делать, Юстас, если пойдёт дождь? Штирлиц задумчиво вгляделся в безоблачное небо. — Если пойдёт дождь… — он помедлил, а затем, отбросив все сомнения, ответил чётко, как и подобает разведчику: — Если пойдёт дождь, пойдёт дождь.