Эпизод 6. Чушь

— Штирлиц, не могли бы вы оказать мне маленькую услугу? — без лишних предисловий осведомился Мюллер, встретившись с штандартенфюрером в коридоре РСХА на следующее утро. — Маленькие услуги — мой профиль, — кивнул Штирлиц. — Работаю от чистого сердца и на голом энтузиазме. Иногда даже за «спасибо», если оно окажется достаточно весомым в золотом или водочном эквиваленте. — Ваш голый энтузиазм до сих пор является Холтоффу по ночам в кошмарах, — буркнул Мюллер. — Помните, полгода назад после очередной серии внутренних чисток вы бегали по Управлению абсолютно счастливый и несли полную чушь? Весь этаж ещё поражался, насколько же у вас сильные руки. — Какое отношение это имеет к маленькой услуге? — Штирлиц приподнял бровь. Упомянутый эпизод он помнил превосходно, хоть и вырезал его изо всех рапортов — что одному начальству, что второму. — Мы арестовали вашу хорошую знакомую. И она всем уже в моём отделе голову заморочила. Так что разберись-ка с ней, по дружбе. — По дружбе — это вряд ли. А вот по вражде — это всегда пожалуйста, товарищ группенфюрер, — прищёлкнул он сапогами и направился прямиком в подвалы гестапо. Возле одной из камер дежурил Холтофф. Заметив, что Штирлиц идёт по коридору, он поджал губы и бросил жалкую претензию, вероятно, пряча за ней нервозность: — Долго же вы ходите! Вас разве что за смертью посылать. — Посылали уже один раз, — вздохнул Штирлиц. — Гражданка без отпусков так однажды замоталась, что устроила забастовку и одиночный пикет. Шелленбергу спустили распоряжение сверху, он спустил всех собак на меня, а я спустился с ними к пикетчице. Собаки её, кстати, обожают. — Потому что все псы попадают в рай? — Потому что смерть костлявая. — Да что вы всё о смерти, Штирлиц, — поёжился Холтофф, хотя сам начал этот разговор. — Заходите уже. Инструменты для пыток — на столе у входа. Задайте ей жару, — попросил сквозь зубы, так что стало ясно: он уже попробовал, но сам же и обжёгся. — Это не соответствует технике противопожарной безопасности, — укорил его Штирлиц, открывая дверь в камеру. — Особенно в подвальных помещениях. Закрыв за собой, он устремил взгляд на стул, на котором, закинув ногу на ногу, его вальяжно поджидала арестованная. — Чушь, — проронил он, делая шаг к ней. Штирлиц хотел бы не верить своим глазам, но на отрицание и прочие стадии принятия у него никогда не было достаточно времени — поэтому оставалось лишь озвучивать факты вселенной. — Я тоже рада тебя видеть, милый, — Чушь улыбнулась. С их прошлой встречи она успела порядочно похудеть, однако её всё так же выдавали лукавые, бесовские глаза. Она была той самой женщиной, при виде которой на анонимных свиданиях мужчины сперва восхищённо ахают, а затем начинают молиться «Только бы не она». — Не думал, что ты вновь появишься в Берлине, — заметил Штирлиц, отходя к столу с пыточными инструментами и рассматривая широкий ассортимент, который ребята Мюллера выделили ему для работы. — Это такой абсурд, нет? — копируя его манеры, усмехнулась Чушь, и тут же нахмурилась. — К слову, я к тебе не с пустыми руками, Максим. Я с претензиями. — Сколько их у тебя? — повертев на свету пилу с мелкими зубчиками, Штирлиц вернул её на место — подозревал, что это оружие Чушь легко обратит против него самого. Её мало кто воспринимал всерьёз, из-за чего потом дорого расплачивались; Штирлиц знал цену Чуши и выбирал выражения с осторожностью. — А сколько у тебя дешёвок мне на замену? — бросила она первую шальную претензию. Пришлось спешно уклоняться — Чушь всегда вела стрельбу на поражение. Поражённым собеседникам обычно требовалось от двух до пяти минут, чтобы прийти в себя, а за это время роковая женщина успевала окончательно подорвать их рассудок и здоровье. Поэтому никто в гестапо и не желал иметь с ней дело — ни в прошлый раз, ни в этот. Один только Штирлиц был так привычен к её выходкам, чтобы не терять самообладания. — Попытки заменить тебя всегда обходятся очень дорого, — возразил он. — И ты на них совершенно разорился бы, если бы тебе не платили сразу две ставки, — фыркнула Чушь. Принялась загибать пальцы: — Прежде всего — тот самый Абсурд. Он чувствует себя у тебя в кабинете как дома, а у тебя дома — как у себя в кабинете. Дальше — эта дурнушка Ерунда, вечно встрёпанная и вечно на что-то надеется, вертясь вокруг тебя. Её подружка Чепуха не лучше, и только не ври мне, что вы не устраивали тройничок. Для этого подошли бы и сестрёнки Бредни, но во-первых, у тебя нет кинка на близняшек, а во-вторых, никуда бы они не подошли бы — я им ноги бы переломала, если бы посмели. Ещё русская эмигрантка Околесица — думает, что если напеть тебе в уши родной речью, ты сразу же растаешь. Ха, хорошего же она о тебе мнения, считая, что ты таешь по весне! Галиматья — изобретательная стерва, надо отдать ей должное, я даже пару раз испугалась, что ты повёлся по-настоящему. И, естественно, самоуверенный недоумок, герр Вздорр, — пророкотала она напоследок. К этому моменту пальцы на одной руке у неё закончились — Штирлиц счёл за лучшее не считать, сколько она их загнула. — Твои претензии беспочвенны, — задумчиво протянул он, изучая мурдёный аппарат — и прежде всего пытаясь с наскоку разобрать название на этикетке. После третьего наскока он дошёл до финального слога и уважительно присвистнул. — Скажи спасибо, что я закидываю тебя ими, а не грязью, — поморщилась Чушь, — хотя её на тебя у меня тоже предостаточно. Штирлиц решил, что если он подойдёт к ней с флюгегехайменом, то орудие пыток незамедлительно окажется у него же в жопе. Нужно было что-нибудь простенькое, но эффективное. Поэтому он взял плётку, щёлкнул на пробу по ладони и решительно глянул на арестантку. — Ты ждёшь, что я буду извиняться, нет? — Нет, — Чушь показала ему язык, — потому что я не собираюсь тебя прощать. — Потому что обижена слишком сильно или потому что не обижена вовсе? — Да, — она ощерилась одной из самых очаровательных улыбок. Штирлиц вздохнул. Иногда он ненавидел себя за то, что понимает её настолько хорошо. Наверняка она всё ещё скучает по временам, когда он носил её на руках, хоть никогда и не признается. И потому так сильно ревнует ко всякой Ерунде, что заводится в жизни Штирлица сама по себе. Лучшее, что он может сделать, чтобы вернуть её расположение — и с успехом провести допрос, — это доказать Чуши, что для него она остаётся единственной и неповторимой. — Встань, развернись и наклонись, — отчеканил он тоном, не терпящим возражений. — Общение с Шелленбергом дурно на тебя влияет, — промурлыкала Чушь, тем не менее подчиняясь. Стоило Штирлицу подойти, как она развернула голову, подобно сове, и с безжалостной улыбкой нанесла завершающий удар: — Кстати, чуть не забыла. Та агенточка из английской разведки… как же её там… имя ещё такое скучное. — Ада — это другое, — нахмурился Штирлиц. — Ничего общего с тобой. — Догадываюсь, — Чушь надула губки. — Очень логичная и последовательная барышня. Ничего общего со мной. Поэтому это и не претензия, а так, — она прогнулась в спине, возвращая голову в естественное для человека положение, — почётное упоминание. — Ты всё сказала? — он занёс руку с плёткой. В ответ её плечи с предвкушением дрогнули. Чушь обожала, когда Штирлиц её порол.