Глава 3

      Из небольшого окошка, над которым возвышалась крупными буквами надпись «дежурный», тихонько доносился голос Пугачевой. Мой голубь сизокрылый свидетелей не знает. Мой голубь сизокрылый, он гнезда разоряет. Девушка прикрыла глаза, устало положив голову на раскрытую ладонь. Локоть больно врезался в лакированную поверхность столешницы из темного дерева, а рукав свободного красного свитера предательски сполз, обнажив на запястье начинающие желтеть маленькие синячки.       Перед глазами маячило лицо Вовы. Играющие гневно желваки, острые скулы, почти черные глаза, в которых черти вокруг котла плясали. Целая орава чертей. Голос его звучал отдаленно, незаметным для других эхом отдавался от стен приемной, снова врезался в уши. В ментовку пойдешь? Заяву катать? И пришла ведь. День думала и пришла. Сидела теперь, опустив глаза вниз, на белый лист бумаги, давивший её своей пустотой. Играла с ручкой, крутила пальцами, выстукивала незамысловатый ритм, сбиваясь от плавно вытекающих из музыкального проигрывателя в коморке у дежурного песен, и утешала себя тем, что поступает правильно.       По словам её, ведь, их больше ничего не связывало. Ни с Вовой, ни с Маратом. Но, что-то дальше шапки и аккуратным, каллиграфическим почерком выведенного посреди листа слова «заявление», написать не могла. Это же так просто, касаешься ручкой шероховатой поверхности бумажного листа и разборчиво пишешь — я, Виноградова Лилия Михайловна, родившаяся двадцать четвертого февраля одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в городе Казань, Татарской АССР, была похищена двадцать восьмого января одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года группой неизвестных мне лиц во главе с несовершеннолетним… Не могла. Шариковая ручка, такая легкая, пластмассовая, сразу тяжелела в тысячу раз, как только она касалась ею бумаги, ставя очередную яркую, синюю точку.       Васька в коляске заёрзала, закряхтела, и Лёля быстро положила пишущий предмет на стол, хватаясь за ручку коляски и принимаясь её укачивать. Не хватало еще, чтобы бучу своим писклявым криком подняла — дядька-дежурный и так на нервах. Хватило всего пары минут, чтобы девчонка русоволосая вновь затихла, давая матери закончить то, ради чего она, собственно, и явилась в милицейский участок. Только, закончить-не закончила. Рука не поднималась парню молодому жизнь губить вот так вот — он и сам этим занимается и, к слову, справляется прекрасно. Попадется когда-нибудь правоохранительным органам, обязательно попадется. От милиции, на её памяти, еще никто, никогда не уходил.       Лист бумаги шуршит в её ладонях, острые края впиваются в нежную кожу, но Лёля терпит. Продолжает сжимать его, пока не формируется плотный комок, и бросает его на стол. Тот отпружинивает с глухим стуком, пару раз переворачивается и останавливается прямо у края, а девушка только лицо в ладонях прячет, коря себя за свою слабость. Слышит, как меняется песня. «Ничего я не хочу». И правда. Ничего не хочет. Алла Борисовна будто жизнь Лёлькину напевала.       — У нас обычно так не делается, — слышится чей-то голос слева, а Лёля не спешит поднимать глаза. — Передумали писать заявление?       Молчит. Вновь берет ручку, крутит меж пальцев, щеку изнутри покусывает. А собеседник её новый рядом присаживается, тянется за упругим бумажным комком, вновь возвращается на свое место, медленно разворачивая. Лёлька только тогда на него смотрит, наблюдает исподлобья, косым взглядом по симпатичному лицу мужчины бегает. Волосы почти пепельные, короткие, глаза голубые-голубые, нос с горбинкой. Тонкие губы растягиваются в улыбке, и мужчина качает головой, мол, как так?       — Что у вас случилось-то, гражданка Виноградова? — интересуется он, укладывая безжалостно измятый лист бумаги на стол. Смотрит на неё выжидающе, в ответ только тишину получает. — Неужели не хотите, чтобы мы вам помочь смогли?       — Мне не нужна помощь. Уже не нужна, — девушка вздыхает тяжко, с места своего встает, спрятав глаза. Одевается бегло, просто накидывает шубу на себя, забив на крупные пуговицы, шапку кладет в коляску, скрывая от чужих глаз сопящего ребенка. — Я живая? Живая. Значит, все в порядке.       — Интересная вы девушка, гражданка Виноградова, — говорит он, подрываясь следом за ней. — Я Евгений. Для вас — Женя.       Мужчина протягивает ей руку, а та пожимать её не спешит. Косо смотрит на него, не прекращая покусывать изнутри щеку уже практически до боли, до крови. Тем более, представляться в ответ не имело значения — этот Евгений уже прочитал её имя, да еще и адрес теперь знал проживания. Зря, наверное, пришла в этот участок. То, что хотела сделать — не сделала. А теперь еще и парень этот прицепился, слащавый такой, весь из себя дружелюбный. Косился все то на коляску, то на её правую руку, и Лиля успела подумать, что кольцо на безымянном пальце высматривал.       — Очень, конечно, приятно, — произнесла девушка, поджав губы. — Но мне пора, Евгений. Всего доброго.       Взгляд мужчины потух, а Лёля ощутила себя победившей. Мужчин к себе она больше не подпустит уж точно. Только тех, кого она знает, как облупленных. А таких… нет. Евгений, конечно, казался ей симпатичным молодым человеком, даже чересчур. Весь такой молодец, в погонах, наверняка, зарабатывал прилично. Даже мог бы помочь ей сдвинуться с натоптанного места, где она крутилась волчком, не зная, куда бы можно было податься. Но, как бы это странно не звучало, доверия к нему не было. А если не было доверия, значит и думать о большем не имело никакого смысла. Она обхватила ручку коляски пальцами, сжала так сильно, что, казалось, слышала их собственный хруст, и слегка подтолкнула её к выходу. Евгений нагнал их у двери, перекрывая собой выход, а после толкнул тяжелую деревянную дверь спиной, встав боком. Руки его сильные придерживали ту, чтобы та не закрылась, и кивнул на выход.       — Спасибо, — сдержанно поблагодарила Лёля мужчину, кивнув головой. Темная короткая косичка спала на женское плечо. Тот пожал плечами, мол, благодарить не за что.       — Надеюсь, свидимся еще, гражданка Виноградова, — напоследок улыбнулся Евгений и скрылся в милицейском участке.       А Лёля только покачала головой, улыбнувшись про себя, отметив, что в погонах мужчины внимание на нее еще не обращали.

***

      В комнате громко напевал Мариан Голд знаменитую «Forever young», подарившую в их доме культуры на дискотеках приятные романтические воспоминания многим парам. Лёля просто обожала эту песню, постоянно тянула Вову в центр танцпола, льнула к нему, покачиваясь в такт. Он помнил, как та утыкалась куда-то ему в грудь, сжимала тонкими пальцами пианистки олимпийку, практически до треска, а сам нежно клал подбородок на темную макушку и прикрывал глаза, чувствуя, как внутри все вставало с ног на голову. Только теперь он лежал в комнате один, раскинув ноги и руки в стороны настолько, насколько только позволяла одноместная кровать, и думал о том, что снова видел в той блондинке на прошлой дискотеке её зеленоглазую, темноволосую Лёлю. Слышал в её голосе другой, намного мелодичнее. И пахло от неё также, как от Лёли. Вова гортанно зарычал, протерев холодными ладонями лицо, пытаясь отогнать образ, вставший перед глазами. Вот же ж его угораздило-то так влюбиться. По уши вляпаться в это дерьмо и не отпускать, даже с осознанием того, что вместе им уже не быть.       Ведь она так ядовито выплевывала ему в лицо слова о том, что без него её жизнь была намного лучше, тогда, в доме культуры. Понятно, что сказано это было на эмоциях — парни за содеянное получили свое, а Марат теперь спешил скрыться от пристального взгляда старшего брата, и в комнату их общую заходил только поздно вечером, когда Вова уже спал, — но слова эти вновь и вновь прокручивались в его голове, отзываясь колкой болью внутри. А он так наивно полагал, что по приезде домой все изменится… Стало хуже. Намного хуже.       Входная дверь хлопнула. Пришел кто-то, и Вова молился, чтобы этот кто-то не вошел в комнату. Но шаги к двери все приближались, и вскоре мимо мелькнула синяя куртка. Марат застыл на секунду у своей кровати, покосившись на брата, поджал губы, и принялся шариться в своей прикроватной тумбочке. Заметил, что вид у Вовки был, мягко сказать, не очень — не обращал как-то раньше внимание на залегшие под глазами мешки, не замечал, как круги темные вокруг глаз стали заметнее. Как будто не спал давно. Значит, прикидывался, отвернувшись лицом к стенке. Как только младший нашел, что ему было нужно, он направился к выходу, так и не проронив ни слова. А Вовка снова вытянул руку, медленно повернув голову в его сторону.       — Стопани, — хрипло попросил тот, и Марат послушно остановился, застыв на месте. — Лёлька там же живет?       — Да не переезжала, вроде, — пожал плечами младший. — А чё? В гости наведаться решил?       — Ничё, — буркнул Адидас. — Не твоего ума дело. Шуруй давай, куда шел.       И он ушел, просто молча покинул комнату, а затем и квартиру. Вова вновь остался один на один со своими мыслями, напевая мычанием слова песни, а потом подорвался с кровати, натянул свитер прямо на полосатую майку и запрыгнул в выходные штаны. Если он сейчас же не поговорит с Лёлей, то точно сойдет с ума. И если не от кровавых воспоминаний из Афганистана, так от воспоминаний об этой темноволосой ведьме.

***

      В руках любимые ею лилии, в голове — бардак. Как начать? Что сказать? Сразу всучить ей этот букет в руки или спрятать его за спиной, а потом протянуть его? И за Марата нужно было словечко замолвить — малой действительно палку перегнул с этим похищением. В уже знакомый подъезд он влетает с энтузиазмом, а на третий этаж поднимается, неловко потирая шею свободной рукой. Входная дверь в её квартиру была голубого цвета, сильно выделяющаяся на фоне других — не спутать, — и становится перед ней, как вкопанный. Ноги будто залили цементом, не сдвинуть с места. Вовка сначала прильнул ухом к двери, услышал, что помимо размеренного тиканья часов в маленькой прихожей, раздавались шаги и детский плач, а потом помялся на месте. Может, квартиру продала и переехала?       Рука сама тянется к лицу, длинные пальцы почесывают скулу. Чувствует, как сердце клокочет, быстро так, ритмично отзываясь в горле и висках. Как мальчишка, ей богу, Марат был все-таки прав.       От стен подъезда эхом отскакивает щелчок открывающегося замка. Он даже замирает на секунду, подумав, что из-за голубой двери покажется она, одетая в эту длинную шубу и огромную нелепую шапку, которая, почему-то, была ей только к лицу. Но открылась соседняя дверь. И показалась не Лёля, а смутно знакомая старушка, укутавшая в шерстяной платок, как будто тот мог как-то спасти её от уличных холодов. Вовка натянул улыбку, спрятав букет за спиной, и уже намеревался поздороваться.       — Ой! — испугалась старушка, сощурив заплывшие старческими морщинками, блеклые голубые глаза. — Вовка, ты чтоль?       Он кивнул, уже готовый быть исцелованным и затасканным. Для Глафиры Ивановны то было любимым делом, когда Вовка каким-то боком появлялся в её поле зрения.       — Я, Глафира Иванна. Я.       — Вовочка! Здравствуй, мальчик мой!       Глафира Ивановна всплеснула руками, принявшись стискивать его в объятиях. Таких крепких, что, казалось, эта старушка сейчас просто разделит его пополам. Вова погладил её по спине, прижимая ближе, а после отстранился, почувствовав, как она с нежностью погладила того по колючей щеке.       — Вовочка… Как же я тебя давно не видела! Ты как-нибудь заходи, я тебя чаем напою, пирожков твоих любимых настряпаю!       — Обязательно, Глафира Иванна.       — Как твои дела-то, мальчик мой? — поинтересовалась старушка, сложив ладони на груди. — Где ж ты пропадал?       — Да тут я, — отмахнулся он, про Афганистан решив умолчать. А то свалилась бы прямо на месте от давления скаканувшего. — То тут, то там.       — Ох. Ну и хорошо. А ты чего это тут? К Лилечке пришел? Мириться?       — Да, — он неловко почесал затылок, вынув из-за спины букет. — Вот, подарок ей сделать решил.       — Молодец, мальчик мой! Молодец! А то Лилечка совсем с ребеночком со своим не справляется. Говорит, что хорошо все, но я же вижу. Одна воспитывает, бедняжечка. Отец её, алкоголик и тунеядец, и копейки не подаст. А тут ты! Молодец!       Вовка нахмурился. Про ребенка Лиля даже не заикалась в его присутствие.       — Подождите, Глафира Иванна. Какой ребенок?       Старушка замерла, захлопала короткими седыми ресницами, приоткрыв рот.       — Тык, её ребеночек же! Вов, ты не знаешь чтоль? Полтора годика вот исполнилось, малышка такая! Отец, вот, не знаю, кто. Да и она не говорит. Ну и пусть! Главное, что ты мириться пришел!       — Да-а, — протянул Вова. — Ладно, пойду я. Мириться.       — Ты иди, иди. И я пойду. До встречи, Вовочка.       Не переехала значит. И квартиру не продавала. Дома она была, и как только старушка спустилась на один пролет ниже, тот сразу же занес кулак над покрытой краской поверхностью двери. Ребенок за ней все еще кричал.       Раз бьет, два бьет, три бьет. Старается стучать громче, потому что дверного звонка у неё не было до сих пор, и ждет. Нервно кусает нижнюю губу, прямо как она, опирается одной рукой на дверной косяк и не дергается с места, когда та, все-же, открывает двери и замирает, одетая в домашний халат.       Она стоит в дверях, съежившись, покуривает сигаретку, а в груди Вовы Адидаса сердце делает тройной кульбит. Ей, кажется, не плевать только на желание захлопнуть дверь прямо у носа, потому что нога нетерпеливо дергается, а в стеклянных зеленых глазах он видит только свое отражение. Лёля делает затяжку, ненадолго задерживает табачный дым в легких, шаря взглядом по его лицу, цепляясь то за явную ссадину на носу, то за расплывающийся синяк на скуле, а Вова забывает зачем пришел.       — Ну? — раздраженно выдает она, выдыхая за порог квартиры облако едкого дыма. — Что хотел?       Голос её действует как пощечина. Вова молча вытягивает между ними букет лилий, не разрывая зрительного контакта, а у той на лице не дрогнет ни один мускул. За её спиной вновь раздается надрывный детский плач. Ребенок.       — Это все? — спросила она, вопросительно изогнув темную бровь. — Просто даришь мне цветы?       — Внутрь не пригласишь? — низко интересуется Вова, наблюдая, что и букет-то она не особо рвется принимать. Смотрит, как она делает затяжку, видит, как ярко выделяются желтеющие синячки на тонком запястье.       — Не горю желанием.       Нехотя, он оторвался от дверного косяка и сделал шаг вперед. Лёля ухватилась за ручку двери, но та уперлась в выставленную мужскую ногу и ни в какую не хотела захлопываться. Тогда Лёля просто сдалась. Распахнула дверь, пропуская Вову в квартиру, и закрылась на замок.       Плач ребенка стал отчетливее. Лёля затушила сигарету о пепельницу, так точно стоящую посреди комода в коридоре, и кивнула на тапки у выхода. Отцовские. Вова поспешил снять уличную обувь, запрыгнул в домашнюю, сбрасывая куртку на ходу. Девушка скрылась в одной из комнат, спальне, и вышла оттуда уже с ребенком на руках. Заплаканная девочка прерывисто всхлипывала, пытаясь запихнуть целый кулачок прямо себе в рот, и Вова поджал губы, сжав пальцами букет лилий.       — Где у тебя ваза? — спрашивает он, проходя за ней, на кухню. Лёля усаживает девочку на стул и берет цветастую погремушку, вручая её дочке.       — В антресоли посмотри, в зале.       Он кивнул. В квартире её за все время его отсутствия не поменялось ничего: обои все те же, старенький диван, телевизор, накрытый белой вязаной салфеткой, даже ковры. Все стояло на своих местах и, казалось, вазу отыскать он мог бы и без её подсказки. Все настолько сильно врезалось в его память, что вывести это было бы крайне трудно. По крайней мере, сам Вова с этой задачей не справился. В зале стояло все то же фортепиано, за которым она часто проводила вечера, а Вовка все никак не мог оторвать взгляда от того, с какими эмоциями она перебирала пальцами по бело-черным клавишам. Длинные мужские пальцы медленно проскользнули по крышке и нехотя оторвались, и только тогда, когда он взглядом зацепился за подушку, на которой любил отдыхать её кот, понял, что чего-то не хватает. Не хватает ласкающего слух громкого мурчания, не хватает мягкого комочка, крутящегося под ногами.       Вазу он нашел быстро. Схватил её, небрежно зацепив выстроенные в ряд рюмки с витиеватыми узорами, и закрыл стеклянную дверку антресоли, поспешив обратно на кухню. Уже там набрал воды, со стуком поставил вазу посреди стола и поставил цветы, а сам подхватил девочку под руки, уселся на стул и усадил ребенка на свое колено под пристальный взгляд замершей, облокотившейся на подоконник Лёли.       — Слушай… — пробормотал он, начиная подергивать ногой. Девочка задрала голову и потянулась рукой к его лицу, схватившись за жесткие усы. Будто хотела удостовериться, а настоящие ли они. Настоящими оказались, Вова сразу же зажмурился, шикнув от боли.       — Я вспылила, — перебила Вову Лёля. Даже легче на её душе стало от этого признания. Всего пара простых слов, а с плеч будто гора свалилась. — Я прошу прощения перед тобой.       — Да я тоже хорош, — сказал он, слегка склонив голову, чтобы маленькая девочка смогла дотянуться до того, что ей бы вдруг понадобилось. Нос, уши, усы, да даже волосы. Дергала и хваталась за Вовку она только с удовольствием. — Наехал. Не обессудь, не знал, что так все случилось.       Лёля сложила руки на груди, пробежавшись взглядом по букету цветов. И, все же, приятно. Такая мелочь, а приятно.       — Ты со своими разобрался?       — Да. Популярно объяснил, что так делать не стоит. С Маратом был немного другой разговор.       Между ними повисло неловкое молчание, прерываемое только лепетом маленькой девочки. Вова покорно подставлялся под её цепкие пальчики и смиренно терпел, если та умудрялась делать больно. Ребенок, все-таки, маленький, что с него возьмешь?       — Чай будешь? — поинтересовалась она. — У нас торт остался со дня рождения. Васёне полтора года исполнилось недавно. На следующий день после твоего приезда.       — Да. Давай всё, — согласно кивнул Вовка, посмотрев на маленькую девочку. — С прошедшим, Васёна. Да? С днем рождения.       Звонкий детский смех застыл над их головами. Вовку это даже улыбнуло, не помнил он, когда таких маленьких деток в последний раз в руках держал. А тут такое чудо, в розовой вязаной жилеточке и белых детских колготочках, на голове которого в разные стороны торчали два милейших русых хвостика. Отметил, что матери в ней было очень мало. Лёля наблюдала за ними, изредка бросая косые взгляды. Поставила чайник на газовую плиту, молясь, чтобы Вовка не стал спрашивать про ребенка. А он и не спрашивал, слишком был занят играми.       — Я была в милиции, — начала она, усаживаясь на стул рядом. Начала нервно дергать себя за красную нитку на запястье, а Вова замер, исподлобья устремив на неё пристальный взгляд. — Я не писала заявление. То есть… хотела написать. Но не стала, ушла. Просто, если тебе нужно было это услышать, вот.       — Почему не стала?       — Рука не поднялась. Не знаю, — она пожала плечами. — Ты, может, голоден? Супа согреть?       — Чая с тортом хватит. Спасибо, — произнес он, дернув уголком губ.       Чайник вскипел быстро. Засвистел громко, и Лёлька поспешила снять его с огня. Парой ловких движений достала из навесного шкафчика три кружки, в две разлила заварку, а в третью налила разбавленную, теплую воду для Васьки. Одну кружку поставила рядом с Вовой, достала из холодильника практически нетронутый торт, и две другие разместила рядом с собой. После доложила еще и блюдце с чайной ложкой к нему, вновь падая на свое место. Вовка потянулся к вазочке у стены, обхватил пальцами рассыпчатое печенье и протянул его малютке.       — Держи, бандитка. Глафира Иванна сказала, одна воспитываешь. Папка-то где?       Прямо напротив меня сидит, — подумалось Лёле, но та выдала совершенно иное. И, главное, уверено, чтобы никакой мысли о правде у того не возникло.       — За хлебом ушел. И не вернулся.       — Беда, — покачал головой Вовка, отпивая из кружки горячий напиток. Лёлька ухватилась за нож, открыла крышку торта и отрезала большой кусок, укладывая его в блюдце. — Такое чудо без отца.       — Бывает такое. Но, я и одна неплохо справляюсь.       — Молодцом. Нет, правда. Молодцом.       Лёлька смущенно улыбнулась, а после вскочила со стула — телефон в коридоре протяжно затрезвонил. Вова подхватил ребенка на руки и двинулся за ней.       — Слушаю, — произнесла девушка, сняв трубку. На другом конце послышался приглушенный плач.       Собеседник молчал. Только всхлипывал, тяжело дышал и шмыгал носом.       — Алло? Кто это?       — Мишку убили, — сдавленно произнесли на том конце. В голосе она узнала Марию Тилькину, университетскую подругу. — Вчера вечером ездили на опознание с бабулей, Турбо, Зимой и пацаном каким-то. Тоже их, универсамовский.       — Как убили? Мишку?       Лёля бросила взгляд на притихшего Вову, а у самой сердце пропустило удар. Дыхание сперло. Такого светлого ребенка, как Миша? У какого животного рука поднялась? Когда Маша утвердительно ответила на заданный вопрос, к её горлу подкатил мерзкий комок. Стало как-то дурно, совсем дурно. Голова пошла кругом, лицо побледнело. И в квартире стало неимоверно душно. Вовка, не отрывая взгляда от её лица, свободной рукой подхватил ту за локоть — самому спокойнее, что та не свалится в обморок.       — Адидаса искали, — всхлипнула она. На фоне протяжно завыла её бабуля, и Лилия зажмурилась, почувствовав, как сердце разорвалось в клочья. — Не нашли. На точке не появлялся, как сквозь землю провалился.       — Со мной Вова, — произнесла Лиля, положив руку поверх его. — Что ему передать?       — Что Ералаша их убили, Мишку. Пусть на точку идет. И ты иди. Я там тоже буду.       — Сбор когда?       — В восемь, — послышалось в трубке. Лёля скользнула взглядом по старым настенным часам.       — Через двадцать минут… Хорошо, спасибо, что позвонила. И, держись там. Полине Филипповне соболезнования мои передай, ладно? И сама прими. Ужасная трагедия.       Из трубки донеслись протяжные гудки — Маша скинула. Вова поддался вперед, одним взглядом поинтересовавшись, что же случилось, а Лёля покачала головой, зарываясь в темные волосы. Язык не поворачивался такое сказать, мозг отказывался принимать, что Мишки Тилькина, этого солнышка, больше не было. Что какая-то мразь, чьи руки теперь по локоть в крови, спокойно разгуливала среди людей и жила припеваючи. Она оперлась ладонями в комод, тяжело вдыхая разгоряченный воздух.       — Мишу Тилькина убили. Ералаша, — выдавила она, а Вова напрягся весь, как пружина, вот-вот готовая выстрелить, едва услышав знакомую кличку. — Маша сказала, тебя там какой-то Турбо искал. Или Зима. Не нашли. Собираются сегодня, в восемь, через двадцать минут. И я тоже иду.