Глава 4

      Когда Наталья, добродушная женщина из соседней квартиры, в очередной раз согласилась посидеть с маленькой Васёной, не спросив причины, Лёля твердо для себя решила, что пора бы её как-то отблагодарить. Однако, это должно было подождать — где-то на «точке», о местоположении которой было известно только Вове Адидасу из их наспех собранного дуэта, сейчас ждала и мерзла её подруга, которая потеряла родного брата, и девушка не могла бросить её так. Мишку-то она знала, просто золотой ребенок, искренне разделяла с семьей Тилькиных такое сильное горе утраты. Маше сейчас, как никогда, нужна была её поддержка, а она была в силах её дать. И теперь поспешным шагом брела за спиной Вовы, ругаясь про себя, что впопыхах забыла взять головной убор.       Шаг за шагом, поворот за поворотом, в груди ныло все сильнее. Страшно было представить, каково сейчас Маше. Брата она любила безумно, обидчикам его в начальной школе нещадно отвешивала тумаков, а сейчас, наверно, была готова перегрызть глотку любому подозреваемому. К сожалению, понимала, каково это — терять близких людей. Мать свою родную не уберегла, любимую, снимала с петли, захлебываясь рыданиями. В один момент даже сама чуть не залезла, Вове спасибо, Вова помог. Пришел её черед помогать. И она была готова.       — Не понимаю, зачем ты поперлась, — буркнул Вова, затолкав руки в карманы куртки, когда Лёля, наконец, нагнала его.       — Знала его. Сестра старшая будет там, она и позвала, — в ответ холодно отозвалась девушка, заправив за уши липшие к раскрасневшимся от мороза щекам темные локоны. — Если ты переживаешь за место, то я не скажу никому. Не выдам. Просто Машу поддержу. Ну не могу я оставить её.       За место он не переживал, тем более, после того, что она сказала сегодня вечером. Их она, их, универсамовская, не ментовская — хотя была на грани и запросто могла переступить эту невидимую черту. Вова считал, что ей, хорошей такой, прилежной, совсем там, среди пацанов, не место, и слышать то, что будет обсуждаться на сборе, не нужно. Как и, собственно, подружке её, Маше. Однако, Турбо решил, что девушка его присутствовать там должна — все-таки, тема брата её касается. Младшего. И он это прекрасно понимал, потому что случись что-то подобное у Лёли, Вовка бы тоже притащил. Со всеми полаялся, но притащил, и стоял до конца рядом, на расстоянии вытянутой руки, не больше.       Голоса. Множество голосов, человек пятьдесят, не меньше, галдели, как пчелиный рой, и становились все громче с каждым шагом. Адидас Лёльку за спину свою широкую подтолкнул, кутавшуюся в совсем не спасающую от мороза шубу, потер пальцем кончик носа, зацепившись взглядом за одиноко стоящего около ворот скорлупу в грязном серо-зеленом пальто, остановился между ними, шепнув девушке, чтобы подружку свою среди парней его взглядом искала, и чтобы отошли отсюда к подъезду первому. По толпе прошелся шепоток — эта, чтоль, пассия Адидасова. Одной секунды было достаточно, чтобы выцепить уже знакомые лица, скучковавшиеся впереди: парня того, в куртке с воротником меховым, второго, что в одной комнатке в доме культуры с ними сидел и молчал, Марата, застывшего на месте, будто статуя. Одной секунды хватило, чтобы светловолосая Тилькина выпуталась из успокаивающих объятий своего молодого человека, и сама подошла.       — Мы пойдем, — бросила она в сторону Вовы, одним только своим видом заставившего всех остальных замолкнуть, и приобняла подругу за талию, двинувшись к выходу с этой спортивной площадки.       — Только чтоб я вас видел, — вдогонку произнес он, повернувшись затем к своим пацанам. — Случилось-то чё?       Турбо вышел вперед, поравнявшись со старшим. Бегло проскользнул взглядом по двум удаляющимся в темноту женским фигурам, и буквально вцепился им в пацана. Ненавистно так, будто накостылять хотел по самое не балуй, а после на Вову посмотрел, спокойного, как удав, с лицом каменным и взглядом тяжелым. Накостылять-то хотел, убить хотел, за то что брату своему не по крови не помог, только Вовка не даст. Потому что не так их воспитывал, не так. Да и зверем каким себя выставлять перед Машей не хотелось, и без этого ей тяжело.       — Вчера на опознание ездили, — начал Валера, затолкав руку в карман только для того, чтобы пачку сигарет, в хлам измятую, вытащить. — С Машкой, бабкой её, Зимой, Пальто и… этим, — кивнул головой в сторону пацана и зажал губами сигарету. Вова вынул из штанов небольшой спичечный коробок, достал одну спичку и одним движением поджег, протянув Турбо яркий, оранжевый огонек. — Ералаш там. Запинали, как щенка. На голове прыгали, мрази, не узнать.       — Сука, — покачал головой Вова, пробормотав на выдохе. И, главное, в мыслях даже не было, кто бы мог такое сотворить. Универсамовские — относительно мирные. Их не трогают, и они не трогают. В мире живут, в уважении. Жили, до вчерашнего вечера. Теперь всю Казань с ног на уши поставят, но найдут ублюдков. Найдут и места живого не оставят. — А Кирилл чё?       — Пиздун Кирилл, вот чё, — едко выплюнул Турбо, выпустив облако дыма в морозный воздух. — Нам спиздел, Кащею спиздел. Адидасу тоже спиздишь, а, скорлупа? За нос нас водил полтора дня. Да мы бы…       Едва Турбо развернулся к Кириллу, Вова того тут же за куртку на себя дернул. Мордобитие тут не нужно, пока что это лишнее. А пацан вздрогнул, уже готовый голову закрывать руками и боль сквозь зубы терпеть. Оглядел его старший, щекой дернул, обернувшись назад, на Лёлю. На месте они стояли, на том, куда Вовка сказал им идти: Маша плакала навзрыд, пальцами в мех на шубе зарывалась, а Лёля гладила ту по светлой макушке. И Кирилла как-то не жаль совсем стало, по-пацански не жаль, по понятиям не жаль.       — Рассказывай, — произнес Адидас, руки по карманам штанов затолкав.       — Так, чё рассказывать-то? — помялся Кирилл.       — Правду рассказывай, скорлупа! — спокойный голос Вовы стал громче. Лёля обернулась на них, на эту огромную толпу парней, и сильнее прижалась к всхлипывающей Маше. Убраться поскорее захотелось, подальше от этого места, только чтобы не слышать этих разборок. — Правду!       — Во дворе нас пацаны подкараулили. Лица не запомнил, не могу сказать, кто именно. Мы к остановке побежали, я в автобус нырнул, а Ералаш, — парнишка шумно сглотнул, сжав ладони в кулаки, до хруста практически, до белесых фаланг. — подумал, что наши бегут. В дверях автобуса стоял, а потом его схватили, повалили. Водила двери закрыл и по газам дал, а я смотрел, как Мишку бьют. Из окна.       — Сначала говорил, что разъездовские, — Турбо поднес сигарету ко рту. — Тебя, Вов, ждать не стали, сразу поехали. Пизды дали и уехали. А потом выяснилось, что не они. Кащей сегодня приходил, сказал, что Ералаш сам виноват, что хадишевские это были. Он их нахуй послал, пнул, вроде как, одного.       Он кивнул головой, мол, все, услышал достаточно. И с пацаном этим, Кириллом, стало ясно, что делать. Что-то вновь потянуло его обернуться назад, как будто случилось что, но девчонки все еще стояли на месте. Молча смотрели, как решалась судьба пацана, перетаптываясь с ноги на ногу от холода.       — Зима, пацана хватай и пошли. Ты, Турбо, девушек проводи. Каждую до квартиры, понял? Случись чё и с тебя спрос будет.

***

      Лиля только в подъезде перестала трястись, как осиновый лист. Голова трещала — толи нервы, толи морозный ветер простудил. Валера Турбо брел с ними молча всю дорогу. Сначала Машку привели домой, бабушке в руки передали, затем и к ней двинулись и, благо, дорога прошла без происшествий. Девушка остановилась у своей двери, а потом двинулась к соседней, напротив. Постучала парочку раз, опустив голову вниз. Валера за каждым её действием пристально следил, подпер спиной стенку в ожидании, пока кто-то из соседей спохватится и откроет, потому что Вовке сказал, что уйдет только после того, как каждая переступит порог квартиры.       — Не поздновато для гостей? — хмыкнул он, скрестив руки на груди. Девушка обернулась на него, покачав головой, а после вытянулась во весь рост и натянула на лицо самую благодарную улыбку, на которую только была способна.       Дверь открыла Наталья. Подозрительно зыркнула на Валеру, поджала губы, но, все же, как-то по-доброму улыбнулась. На щеках её показались неглубокие ямочки, женщина засуетилась, вытерев мокрые руки о полотенце, обернулась и прикрикнула куда-то вглубь:       — Васёна! Мама пришла!       Приглушенно раздался топот маленьких ножек. Из-за угла выбежала малютка, размахивая тряпичной куколкой из стороны в сторону, и Лёля присела на корточки, вытянув руки. Девочка с удовольствием на ней повисла, забавно лепеча на своем и тыкнула куклой в её щеку, издав смачный чмок, а Турбо отвел взгляд в сторону, не сдержав улыбки.       — Кука, мама! Кука! — восторженно и не совсем понятно для Турбо говорила Васёна, крутя игрушку прямо перед Лёлиным лицом.       — Спасибо, Наташ, — поблагодарила девушка, прижав дочку ближе к себе. — Выручаешь прямо.       — Не за что, — улыбнулась Наталья, закинув полотенце на плечо. — Мне не трудно, а маленьких детишек я люблю. Вы, как-нибудь, вдвоем заходите, а то тебя совсем не вижу.       — Обязательно зайдем, — кивнула девушка. — Ну, Васён, тете Наташе куколку отдавай, и пошли спать.       — Не, — замотала головой девчушка. — Моя кука.       — Васёна, — уже более строго повторила Лилия.       — Моя! — вновь воскликнула Василиса, замотав куклой туда-обратно.       Лиля вину почувствовала: сейчас и Валеру задерживает, который наверняка помчится обратно к Маше, как только из подъезда её пулей вылетит, и Наталью, у которой на кухне происходит явно какая-то война.       — Пусть забирает, — Наташа махнула рукой. — Идите, отдыхайте. Спокойной ночи.       — Спасибо еще раз, Наташ. Сладких снов.       Дверь тихонько закрылась, снова характерно щелкнул замок. Лёля повернулась к Валере, поджав губы. Василиса же тыкнула в него пальцем, весело пролепетав «дядя!», и Турбо тут же оживился. В семье он был единственным, ни братьев, ни сестер младших, поэтому, как разговаривать с детьми не имел понятия. Но Васька не хотела его оставлять, все указывала на него, выкрикивая «Дядя! Дядя!», а тот тыкнул пальцем в неё в ответ, на её манер выпалив резкое «Ляля!». Грудь Лёлькина завибрировала от смеха, дочка её тут же подхватила, а Валерка, вновь пошерудив по карманам и вытащив сигарету, уже последнюю из его запаса, аккуратно завёл её за ухо, там и оставив. Скомкал пустую пачку, протянув ту Лилии.       — Выкинешь? — спросил, и Лиля согласно кивнула, забирая картонный комок из его большой, шершавой ладони.       Отпускать Валеру не хотелось, особенно после того, что случилось с Мишкой. Она была даже готова выделить спальное место в зале, разложив диван, только Валера бы и не согласился. Машка его ждала, и он должен был сейчас быть рядом с ней. А Лёлька бы не отказалась сейчас рядом с Вовой быть и Марата в поле зрения держать. Вовка же всегда был за справедливость, а Мишка был их пацаном. И каким бы Адидас старший не казался рассудительным, на фоне этого страшного события мог совершить ошибку, и даже не одну. А Лёля могла бы от этого его отгородить. Ну, или хотя бы попытаться.       А ведь еще два дня назад она о нем даже не вспоминала. День назад не чувствовала ничего, кроме обиды и всепоглощающей злости. А теперь чувствовала, как начинала снова переживать, зная, где он и что мог делать. Чувствовала, что с Васёной у него особый контакт сложился, причем сразу, при одном только прикосновении. Чувствовала то, казалось, давно позабытое тепло, находясь рядом, что не хотела его отпускать, и сама уходить не хотела. Как будто бы добровольно ставила подпись на листе со смертным приговором, снова окрыленная желанием хотя бы раз его увидеть. Живого. Без этих треклятых синяков фиолетовых, почти черных, без кровоподтеков, без рваных царапин. И с улыбкой на лице.       Турбо махнул рукой в знак прощания и Васька замахала в ответ.       — Стой! — остановила его Лёля, когда он уже сделал шаг, спустившись на одну ступеньку вниз. Глаза его серые скользнули по ней снизу вверх. — Ты к Маше сейчас?       Сухой кивок.       — Как придешь, позвони, — она потупила взгляд в ноги, приобнимая дочь второй рукой. Переживала она как-то и за Кирилла, почему-то. Все-таки, парней там было много, а он один, малец. И парни эти, включая самого Турбо, да и Адидаса тоже, дружелюбно настроены не были. — И, это… не знаешь, куда парнишку этого Вова повел?       — Отшивать, по-любому, — пожал плечами Валера, но заметив некоторое замешательство в зеленых глазах собеседницы, поспешил прояснить. — Выгонять. Ты не беспокойся, они его слабо. Может, пихнут пару раз, да и оплюют.       — Оплюют? — поинтересовалась она, достав ключи из кармана. Связка звонко брякнула в её ладони.       — Оплюют. Это, типа, традиция такая, — пояснил он, спустившись еще на пару ступенек вниз. — Ладно, пойду я. Машка там, наверное, извелась вся.       — Иди давай, — кивнула девушка, подойдя к голубой двери и вставив ключ в замок. Турбо, перескакивая через одну, миновал первый пролет. — И позвонить не забудь!       — Не забуду!

***

      Ночь она провела практически без сна, все смотрела на Ваську, мирно спящую под боком, и думала, думала, думала… Валера действительно позвонил ей от Маши, сказал со смешком тихим, что в порядке все, и неприятностей за недолгий путь до дома его девушки не собрал. Разговаривали они долго, около двадцати минут, наверно, Лиля все расспрашивала про Машу и её состояние, тяжело вздыхала, когда слышала, что подруга её какая-то неживая совсем, лежит, в точку одну смотрит на потолке. Спрашивала про Полину Филипповну, как она справляется с утратой, и на душе становилось легче, когда Валера говорил, что оживала она только тогда, когда он появлялся на пороге их квартиры — то чай ему нальет, то покормит чем-то вкусным, то заговорит невзначай о его жизни. А Турбо в ответ интересовался ей, потому что и по Лёле смерть Миши ударила не слабо. О Вове тоже заходил разговор, но так, поверхностно, чтобы удостовериться, что он не поперся один с палкой в руке против оравы парней из Хади Такташ. От одной только картинки в голове, как тот стоит против пятидесяти голов, мурашки холодком пробегали по рукам, а на загривке дыбом вставали темные волосы, и Валера спешил её утешить. Вовка, конечно, после Афганистана, изменился чуток, но был все еще достаточно умён и расчетлив, чтобы пойти туда одному в ночи, никому ничего не сказав, с намерениями кого-нибудь забить.       Время приближалось к шести утра. К часу, когда она, обычно, поднималась с надоедливым будильником, чтобы отвести Ваську в ясельную группу и направиться в комиссионку на свою рабочую смену. Больничный лист в детской поликлинике уже закрыт, справка с подписью и печатью врача на руках — можно было смело идти в детский садик. Лёля поднялась с кровати без пятнадцати шесть, накинула на себя домашний халат и направилась на кухню — на столе все еще стояли кружки с остывшим чаем, торт, что наверняка успел испортиться, и букет её любимых, нежных лилий, перевязанных тонкой голубой тесьмой. Она слегка склонилась, чтобы их понюхать… вкусно. Затем убрала торт в мусорный мешок, а кружки перемыла и сложила на расстеленное вафельное полотенце. Уселась на стул, оперевшись руками в свои колени, вспомнила, как забавно Вовка хмурился, когда Васёна дергала его за пушистые усы, и улыбнулась.       Может, стоит ему рассказать? Может, новость эта как-то повлияет на него, и он перестанет заниматься тем, чем занимается его группировка? Лёлька поспешила отогнать подобные мысли — своих парней он точно не оставит. Да и желания нет никакого постоянно окунать его в море волнения за жизнь этой малютки. Проблем в его жизни и без них хватает.       В соседней комнате затрезвонил будильник. Василиса заспанным голосом вновь позвала её, и Лилия подорвалась со стула, устало протерев лицо ладонями. Выключила противный будильник, склонилась над крутившейся девочкой, запутавшейся в одеяле, и бегло мазанула сухими губами по нежной щечке. Теперь все нужно было делать быстро, чтобы вновь не получить выговор от своей напарницы за, пусть и не долгое, но опоздание.       Она уже влезла в свои джинсы и красный вязаный свитер с незамысловатыми бело-синими узорами, нырнув в мягкие домашние тапочки, когда в дверь громко и настойчиво постучали. Оставив Ваську на диване, играющую со своей новой куклой, так щедро подаренной соседкой, Лёля быстрым шагом метнулась к двери, посмотрев в глазок. Не ждала она никого с утра пораньше, а тут приперся… Женя. Прямо весь из себя жених, в белой рубашке, торчащей из-под коричневой дубленки, в строгих черных штанах на тугом ремне, шарф у него красный с шеи свисал, прямо как у Марата, а в нервно сжимающих стебли руках яркими огоньками пестрили три красные гвоздики. И если раньше, так, года два назад, Лилия сочла бы это романтичным, даже закрыв глаза на то, что гвоздики она не любила от слова совсем, — таких на могиле мамы было бесчисленное множество, — то сейчас это казалось ей абсурдным, глупейшим поступком со стороны взрослого мужчины.       С губ её сорвался разочарованно-раздраженный вздох. Вовки тут не хватало, чтобы вышел и доходчиво объяснил, что Лёля на пороге своей квартиры в восемь часов утра никого видеть не хотела. Тем более, Евгения. Она схватилась за ручку двери, потянувшись к замку, и на секунду остановилась, сложив руки на груди. Стояла так, наверное, с минуту, слыша шорох и шаги с другой стороны. А потом стук повторился снова.       Открывая дверь, Лёля успела пожалеть, что так и оставила тот листок с написанной шапкой к заявлению на столе. Не разорвала его, не запихнула в карман, не сделала ничего, что могло бы её уберечь от незваных гостей, тем более в такую рань. Женя стрункой вытянулся, улыбнулся своей слащавой улыбочкой, и протянул девушке букетик, который та поспешила отодвинуть от себя легким прикосновением руки.       — Утро доброе, гражданка Виноградова, — пробормотал он, бегая глазами то к цветам, то к её лицу недовольному. — Извините за столь ранний визит. Я вас, наверное, отвлекаю?       — Отвлекаете, Евгений, — бросила она, прикусив щеку изнутри.       — Я к вам не просто так. У меня разговор есть. Важный.       — Очень важный? Я на работу опаздываю.       — Тема касается Михаила Тилькина, убитого два дня назад. Такого знаете?