Глава 5

      — Я отказываюсь с вами сотрудничать. И выбросите эти гвоздики уже, наконец!       Раздраженно хлебнув морозного воздуха, Лилия направилась ко входу в комиссионный магазин. Все настроение, гад, испортил! Пришел ни свет, ни заря, гвоздички протянул поганные, как будто задобрить они смогут. С подъезда на уши подсел, всю дорогу до детского садика говорил, а после еще и до места работы. Говорил, мол, есть подозреваемые — видел кто-то в окно дома, что бедного пацана ногами пинали. Что бил его один, парень молодой, ровесник его, по описанию подозрительно похожего на того вчерашнего запуганного пацаненка у ворот, кажется, Кирилл его звали. Которого, по словам Валеры, заплевали и отшили. Неправильно видели значит. Такой, как Кирилл, не смог бы так безжалостно поступить со своим другом, не смог бы избить настолько, что бедный Миша, в последствии, скончался. Просто физически не смог, она, ведь, видела его вчера. До жути испуганный мальчик. Сухой весь, тощий, как тростиночка. Слова Жени оказались для неё полной брехней. Лишь бы кого привлечь, да и дело с концом закрыть. Вот она — доблестная милиция, которая бдит днём и ночью во благо безопасности простого советского народа! Тьфу, тут и тюфяку понятно, что действовал не один человек. Что им было сильно больше, чем Тилькину. Что они крепче были. Лёля, ухватившись за ручку двери комиссионного магазинчика, мысленно воззвала к Вове, попросив, чтобы ублюдков они нашли быстрее, чем за решеткой оказался какой-нибудь невиновный человек.       — Лилия! Подождите! — Евгений метнулся за ней, но та уже захлопнула дверь, не желая больше слушать этот бред.       Даже дочка её полуторагодовалая выдавала более убедительные идеи, чем этот представитель правоохранительных органов. Еще и сотрудничать предложил, когда узнал, что и с юным подозреваемым она также была знакома. Относительно, конечно, через Вову, через Валеру, через Марата, но была знакома. Просил, чтобы вывела их на Кирилла как-то незаметно, выставил его таким монстром, что пацана сразу стало жаль. Теперь-то он остался без защиты, и от других пацанов, и от милиции тоже.       Прошла девушка внутрь магазинчика, задумчиво покусывая нижнюю губу в переживаниях о Кирилле. Об этом визите имело смысл рассказать Вове, через него донести остальным. Может, он и его парни, все же, встанут на его защиту? Хотя бы против точащей на пацаненка зуб милиции, о других группировках и речи не шло. Нет, так она сама встанет. Под косые взгляды Универсама, под осуждающее бормотание, но встанет, и плевать. Потому что это не справедливо, вся эта ситуация от и до объективно не правильна. Закрывать за решетку абы кого, лишь бы с делом побыстрее расправиться уголовным — не справедливо. Обвинять невиновного — не справедливо. А Лёлька всегда за справедливость была, и этим, в какой-то мере, обязана Вове Адидасу. Успел-таки вбить в юную девичью голову нужные вещи.       В служебном помещении пахло супом. Надя, наверняка, успела позавтракать, пока Лилия брела по улице и вела за собой хвост, и сейчас сидела за обеденным столом, с невозмутимым видом перелистывая тонкие странички газеты. На женскую фигуру, объявившуюся в арке и принявшуюся бегло стягивать с плеч шубку, рассеянно прожигав взглядом металлический крючок, намертво прибитый к стене, та даже не взглянула, только лишь мазанула взглядом по настенным часам, так удобно висящим прямо над блондинистой головой, и одобрительно закивала. Не опоздала и хорошо. Как-то совсем не лежала душа этой женщины к открытию магазинчика в одиночку.       Халат синий, форму эту ненавистную, Лёля надевала по пути к двери. Прильнула к стеклу окна, оставив практически незаметный, мутный отпечаток ладоней, убедившись, что видная фигура Евгения исчезла с крыльца. Перевернула табличку, дав знать прохожим, что они открылись, и зацепилась взглядом за три замерзающие красные гвоздики, оставленные там, ближе к ступенькам. Когда она просила его их выкинуть, то не имела ввиду прямо там, где этот мужчина стоял. Для таких дел, как раз, был поставлен мусорный бак. Распахнув дверь, уже намереваясь их выкинуть, Лёля съежилась — выходить на улицу в одном свитере и халате поверх него было самой худшей идеей, — быстро схватила цветы и забежала обратно в магазинчик, где за кассой стояла её напарница, Надежда, и жевала жвачку, прожигая взглядом букет.       — Чего это, тебе, что ли, оставили? — женщина сложила руки за стойкой, блеснув карими глазами. В тоне её промелькнули нотки зависти, и Лилия покачала головой, мол, нет, не мне. Надя поддалась вперед, привстав с высокой табуретки, и оперлась на стеклянную витрину локтями. На лице её розовощеком расплылась широкая улыбка. — Так, мне, получается?       — Наверное, — пожала плечами Лёля, подойдя к витрине и положив туда гвоздики. — Я не видела, кто это был. Быстро подошел, оставил, и убежал. Парень какой-то.       — Малой? — поинтересовалась она. Улыбка с её лица исчезла, и девушка понимала, почему. Рассказывала она как-то сменщицам, что молодые парни недавно свистнули прямо у неё из-под носа две кепки импортные. Каждая по двадцать пять рублей! И эти пятьдесят рублей теперь висели над её следующей зарплатой черным грозовым облаком.       — Может, малой. А может, не малой. Я же говорю — не видела. Даже как был одет не запомнила. Так что, возьмешь?

***

      Марат тяжко упал на ступеньку, прямиком под чью-то дверь, спрятал лицо в своих ладонях. Ему больше идти некуда — в их убежище было слишком холодно для ночевки, из дома с оглушающими криками выпер отец. Андрей Пальто, конечно, предложил бы свою помощь с крышей над головой, но смущать его матушку и сестренку младшую не хотелось совсем. Тем более, он сейчас был в больнице вместе с его старшим братом, и у матери его, наверняка, начали бы появляться вопросы, а вот Лёлька… ей было можно рассказать все, ничего не скрывая: и то, что на хадишевских набег устроили, и то, что его из дома за ворованную шапку в шею выгнали, и то, что его не было рядом с Вовой, когда тому нужна была помощь. Когда того били, лицо синяками разукрашивали, да кровавыми струйками. Эмоции ей можно было свои показать, а она не осудила бы никогда. Все плачут, даже пацаны.       И Марат плакал. Выплакал все, лежа на жестком диване в убежище, свернувшись калачиком под своей синей курткой. А потом ноги сами понесли к знакомому дому, привели на смутно знакомый третий этаж. Смутно, потому что помнил он только одну из четырех дверей, голубую, в которую часто стучался, чтобы спрятаться от разгневанного Вовки, или прийти поговорить об очередной громкой ссоре с отцом по поводу школьных оценок. Ни разу не было, чтобы Лёля не пустила его на порог, чтобы отказала и попросила убраться. Но, он был виноват. Он это признавал. И прекрасно бы её понял, скажи она твердое, холодное «нет».       Никто так ему и не открыл. Марат, наверно, около получаса пытался достучаться до хозяйки квартиры. Сначала неуверенно, затем сильнее и сильнее, едва ли не дойдя до ног. А потом решил, что дома нет никого, и соседка из квартиры напротив, куда-то явно спешившая, это подтвердила, скосившись на Марата странным, осуждающим взглядом. И чего это она? Да, щеки у него горели огнем от соленых ручьев, да, нос был красный, почти алый, да, сигарету он в пальцах крутил и одет был слишком по-дворовому. В красную олимпийку и бесформенные черные спортивки, поверх — в куртку свою, синюю. Курить он не собирался, по крайней мере, в подъезде. У него просто не было с собой спичек. Грабить никого не собирался. Только ждал, когда на лестничном пролете покажется серая лисья шапка, уже знакомая шубка и раскрасневшееся на морозе Лёлино лицо, которое наверняка изумленно вытянется, едва заметив Адидаса младшего у своей квартиры.       Подъездная тишина съедала его. Он слышал, как колотилось его сердце в очередном спазме переживаний за старшего брата. Он чувствовал, как к горлу снова подкатывал нервный комок и щипало в носу, но плакать уже было нечем. Чувствовал, как становилось тяжело дышать. Мысленно воззвал к Лёльке, чтобы, где бы она не была, поскорее шла домой. Иначе он сойдет с ума. Удушится собственным шарфом, не оставив предсмертной записки. И она услышала зов — послышался хлопок деревянной подъездной двери, частые шаги, и вскоре она замерла перед ним, сжимая в руках авоську с апельсинами, двумя бутылками молока, буханкой свежего хлеба и брикетом сливочного масла. Марат только обессиленно поднял руку в знак приветствия и, прислонившись к покрашенной в зеленый цвет стене головой, слабо дернул уголками губ. Как же он рад был её видеть. Каждый раз, как в первый, рад.       — Что ты тут делаешь? — тихо спрашивает, присаживаясь на корточки рядом с ним. Авоську рядом кладет, так, что бутылочки молока друг о друга лишь слегка брякают. Марат чувствует, как она прикасается к его коленям ладонями, слегка сжимает пальцами, а в глазах — пожар беспокойства. — Случилось что?       Молчит. Не говорит ни черта, хотя буквально разрывается от переполняющих чувств.       — Марат, ты меня пугаешь, — Лёля отрывает ладони от его колен, прикасается к горящим щекам, крутит то в одну сторону, то в другую. Дышит так тяжело, что, казалось бы, это она миновала целую дистанцию, а не сам Марат, убегая из отцовского плена со связанными руками. А после, продевая руку через петлю авоськи, хватается за него, отчаянно тянет на себя, заставляя встать. — Пошли, нечего тут сидеть.       Войти в квартиру смогли с трудом. Марат едва стоял на ногах, поэтому Лёля приложила его спиной к стене, сама закрыла дверь на замок и положила авоську с продуктами на комод. Стянула с него куртку, провела прямиком в обуви на кухню, усадила на стул, снова посмотрев в стеклянные глаза. Ничего. Даже привычная искорка, которая всегда горела в его карих глазах, теперь потухла. Сразу стало понятно — что-то случилось, что-то нехорошее.       — Маратик, — позвала его она, жалобно, как будто вот-вот расплачется. Вытянулась Лёля, обхватила его голову и прижала к себе, зарываясь пальцами в короткие темные волосы. — Что случилось? Расскажи мне, не молчи.       — Мы узнали, что Кащей, старший наш, наврал, — хриплым от рыданий голосом пробормотал Марат, обхватив руками её талию. — Ералаш не посылал никого. Исаков, гнида такая. Равиль Исаков. Это он был, он Мишку убил.       Девушка вздрогнула. Нашли, все-таки, гада. Нашли! Новость, вроде, радостная, а Марат как будто убитый весь. Она легонько прошлась по жестким темным волосам ладонью, прикрыв глаза. Почувствовала, что самое тяжелое впереди. Чувствовала, как по рукам пробегает холодок от одной только мысли, что погиб кто-то еще.       — Вовка меня домой за кастетом послал, там отец руки мне связал. Хотел к тётке в Набережные Челны отправить. Они набег на хадишевских в это время устроили. Я сбежал, пешком к месту набега пошел, а когда пришел, там уже не было никого. Менты только стояли. Короче, Андрей в больнице. Вова в больнице. Исаков тоже там, в больнице.       — В какой они больнице? Не узнавал? — поинтересовалась Лёля, оторвавшись от парня и с тяжким вздохом падая на стул.       От одной ошибки Вову уже не уберегла. Страшно было представить, сколько он еще готов совершить. И к чему все это, в итоге, приведет. Лёля на брата его младшего смотрит, а тот отрицательно мотает головой — в какой больнице, не знает, — и она за голову хватается. Черт с ним, Василису прямо сейчас заберет. А потом, по очереди, обзванивать будут все больницы города.

***

      Марата Лёля застает около телефона в коридоре со справочником в руках, когда тот старательно отыскивает номера больниц среди множества мелких строчек и выписывает их на обрывок тетрадного листа.       — Оклемался? — спрашивает Лёля, заводя Василису в квартиру. Та ножками забавно топает и останавливается, устремив любопытный взгляд на Марата. В последний раз Вася так только на Володю смотрела, а потом терзать его лицо маленькими ручками стала. В глазах парнишки читался явный вопрос. Лёлька так и не сказала, куда так быстро убежала, и увидеть ребенка, тем более, такого маленького, было очень неожиданно. — Знакомься, это дочь моя, Василиса. Васён, это Марат.       — Ма! — засмеялась девчушка, тыкнув пальцем в парня. Тот сконфужено помялся на месте, снова утыкаясь в телефонную книжку.       — Очень приятно, — говорит он, прикусывает щеку, водит пальцем по буквам. — Пока ты ходила, я выписал несколько номеров.       — Можешь позвонить, пока я Васену кормлю. Она на ужин не успела. Сам-то голодный?       Он мычит что-то нечленораздельное, качая головой. Лёля только плечами пожимает, мол, мое дело предложить, а твое — отказаться. Ей тоже кусок в горло не лез после услышанной новости. И не залезет, наверное, до тех пор, пока она сама лично не удостоверится, что с Вовой все хорошо.       Пальцы ловко бегали по диску, быстро проворачивали его в нужном порядке. В первой ответила совсем не дружелюбная девушка — голос у неё был больно молодой, — пошуршала бумажками, попросив его немного повисеть на трубочке, сказала, что никаких Владимиров сегодня не поступало, да и Андреев Васильевых тоже. Во второй и третьей аналогичная история. В четвертой больнице нашли какого-то Вову, да только год рождения не совпал. В пятой и шестой не ответили, видно, были слишком заняты своими делами. Когда Васёна была уже накормлена, Лёля появилась в коридоре со своей телефонной книжкой, в которой старательно записывала нужные только ей номера телефонов.       С глухим стуком ударив твердым корешком о деревянную поверхность комода, Лилия положила её рядом и раскрыла. Телефон дома Тилькиных, телефон четы соседей, телефон Глафиры Ивановны, живущей через стенку, телефон отца, три раза перечеркнутый и написанный заново. Тонкий палец скользнул вниз по списку. Ничего. Ни одной больницы. На третьей странице был только один номер телефона. Тот, по которому она звонила, когда слегла с высокой температурой в начале зимы. Девушка заправила упавший вьющийся локон за ухо и дернула Марата за рукав, тыкнув в старательно обведенный кружок номер.       — По этому звонил?       — Нет, — ответил парень, принявшись незамедлительно крутить телефонный диск.       Всего пара гудков, и в трубке послышался разочарованный вздох. Женщина произнесла название места, в которое они дозвонились, представилась, спросила, чем она могла бы помочь.       — Добрый вечер, — произнес Марат, накрутив телефонный провод на указательный палец. Лёля оперлась бедром о комод, слегка его качнув в сторону и вслушиваясь в женский голосок на той стороне. — Хотелось бы узнать, братишка мой к вам не поступал сегодня? Владимир Кириллович Суворов…       Молчание по ту сторону ощущалось, будто в грудь несколько раз ударили ножом. Лиля все жевала нижнюю губу, пока в регистратуре искали нужного пациента, смотрела на Марата, царапающего лакированную поверхность обломанным ногтем. Тот напряженным казался, будто окаменел весь, до тех пор, пока работник больницы не выдала «поступал». Ушиб головы, многочисленные гематомы, рваная рана бедра… сказала, что состояние тяжелое, но не критичное, что он в дурмане будто каком-то, упомянула, что завтра будет проходить операция, и что увидеть его можно будет не раньше, как пройдет три дня. Только тогда Вова бы более или менее пришел в себя. Марат повернулся в сторону Лёли и одними губами прошептал «нашли», а у девушки словно камень с души упал. Облегченно вздохнув, она зарылась длинными пальцами в распущенные темные волосы и слегка сжала те у корней. Неужели.       — Спасибо большое. Хорошей смены, — пожелал он и положил трубку, захлопывая справочник. Лёля на него тут же горящими любопытством глазами посмотрела, от нетерпения узнать, как он себя чувствует, была готова разорваться в клочья. — Там он. Состояние, говорят, тяжелое, но завтра будут оперировать. Бедро, видимо, чем-то острым зацепили. Крови много потерял. Чё она там еще говорила, — Марат задумчиво почесал затылок. — Да много чё говорила. Вытаскивать его надо, после операции. Хадишевские теперь могут что угодно натворить, лишь бы старшему своему голову Вовину притащить.       — Разве в больнице он не в безопасности? — спросила Лиля, услышав, как в соседней комнате Васька начала лепетать что-то, понятное только ей самой. — Там же врачей столько.       — Врачи разве смогут остановить 50 безбашенных рыл? Единственное место, куда они не сунутся — наше убежище. Туда его повезем. Нужно будет проследить за его состоянием, сделаешь?

***

      Василиса уже давно сопела в кроватке. Лёле снова не спалось — она включила телевизор в зале и бездумно пялилась в экран, пропуская мимо ушей все то, что вещал из ящика ведущий. Мысли были где-то там, около Вовы. Мысли о завтрашнем дне. Мысли о том, что она увидит его таким, каким видеть его боялась. Мысли о том, что она даже под дулом пистолета от него не отойдет до тех пор, пока он хотя бы не начнет признавать в мутных лицах своих. Мысли о том, что пора было уже раскрыть дверцы её потайного шкафчика и показать искрящимся любопытным карим глазам, что она упорно пыталась спрятать. Ведь, как бы не хотелось об этом думать, любимое «попозже» могло и не наступить.       Сегодня, на смене, девушка уже задумывалась об этом. Когда клиентский зал пустовал, в голову лезла целая вереница мыслей о Вовиной реакции на услышанную новость. Претендовать на его сердце Лёля не рассчитывала, как и, собственно, о семейном воссоединении. Но, случись подобное, отказываться бы не стала. Будь ей на Вову абсолютно фиолетово, как она пыталась себя настроить, разве сердце стучало бы настолько быстро рядом с ним? Разве стала бы терпеть страх, цепкими лапами забирающийся под кожу, растворяющийся в крови? Стала бы переживать за тех, за кого переживает он? Пустила бы его младшего брата к себе на порог? Нет. Разумеется нет. Значит, чувства все еще есть, все еще теплятся где-то в груди, ощутимо жгутся, остаются на кончике языка сладковатым привкусом и вкусом табака. И как бы Лёля не отнекивалась, как бы не кричала, раздирая горло, что не любит больше, постепенно приходило осознание, что все это обыкновенная, причем, не совсем удачная, ложь.       Ведь она сегодня даже Марата домой не пустила, что уж говорить о том, что он в свое убежище рвался, пацанам о плане рассказать как можно быстрее. Разумеется, он позвонил, матери сказал, что у Лёли сегодня останется — всегда беспроигрышный вариант. В семье Суворовых Лилия была любима, у матери его была на хорошем счету, да и отец проявлял какие-то теплые чувства. И говоря, что Лёлька приютила его у себя в квартирке, чтобы он ночью по улице в это непростое для всей Казани время не шлялся, был уверен в стопроцентном доверии и положительной реакции. Девушка вслепую нащупала пульт, слыша, как в коридоре раздаются тяжелые шаги, перелистнула парочку каналов и остановилась на детском мультике про волка и зайца. Ну, погоди. Марат вошел в зал, сжимая в руке красную олимпийку, а после плюхнулся рядом. Сигаретами от него пахло, сразу стало понятно, что курил. А Лёля как будто не заметила, решив умолчать об этом. Его дело. Что хочет, то и делает. Не маленький уже.       — Время позднее, — произнесла она.       — Я не лягу, пока ты не ляжешь, — уверенно заявил тот, поджимая ноги к груди. — Нам с тобой все равно завтра вдвоем у Вовы куковать.       — Мне у Вовы куковать. А ты пойдешь перед родителями отчитываться, что с тобой все в порядке.       Девушка не видела его лица, но могла бы поспорить, что парнишка закатил глаза, когда тот раздраженно цокнул. Молча кивнула на расправленное кресло, уже застеленное чистым свежим бельем, а Марат сидел рядом, упорно прожигая взглядом экран ящика. Не хотел он никуда уходить от неё, потому что знал, что Вова обязательно в кошмаре явится, и тот проснется посреди ночи в холодном поту. Может, даже Лёлю криками разбудит, и сладкий сон Василисы потревожит. Засыпать было страшно и ей, однако, с тяжким вздохом, она нажала на кнопку выключения телевизора и встала с дивана, обернувшись в полумраке на парнишку. Страшно, не страшно, организму тоже нужно отдыхать. И еще одну бессонную ночь она бы не выдержала.       — Сладких снов, Маратик.       Марату ничего не оставалось кроме того, чтобы пробормотать ей в ответ:       — Спокойной ночи, Лёлька.