Глава 6

      Когда Марат рассказывал по пути про «убежище», в голове Лёли всплывали картинки просторного подвального помещения, грязного, сырого, пропитанного затхлым воздухом из-за отсутствия вентиляции, и холодного. Представляла, как дворовые парни сидели в небольшом кругу — кто на старом, скрипучем диване, пружины которого уже виднелись сквозь порядком истертую обивку, кто на шатающихся табуретках, курили, обсуждали предстоящие дела и громко, почти оглушающе смеялись. И крайне удивилась, когда младший Адидас открыл дверь в холодную, маленькую комнатку, в которой приглушенно желтым светом горела лампочка, свисающая с потолка на проводах, на диване сидел Валера Турбо, тупив задумчивый взгляд на носки белых, насквозь промокших кроссовок, а прямо перед ним стоял небольшой, помотанный временем, деревянный столик со стеклянной пепельницей, уже ломившейся от скуренных ребятами сигарет.       Турбо подорвался сразу же, как только входная дверь скрипнула. Приветственно пожал руку Марату, протянул руку Лилии, что проигнорировала этот жест и смущенно обняла его, слабо прижав к себе. Она понимала, что Валера провожал её до квартиры только из-за наставления Вовы, но все равно была благодарна. И была рада, что у Машки, наконец, появился такой заботливый и внимательный партнер, а у Полины Филипповны — сильный помощник. Все втроем упали на жалобно заскуливший диван, Лёля прижалась к подлокотнику, обхватив себя руками, и вслушивалась в изложенный по полочкам старшему примерный план. Все должно было пройти, как по маслу, оставалось только где-то найти медицинский халат.       — Я надеюсь, что все пройдет нормально, — сказала Лиля, обеспокоенно проскользнув по парням взглядом.       — Обижаешь, — Марат растянул губы в улыбке, взглянув на на старшего. — У нас по-другому быть не может. В конечном итоге все всегда нормально. Да, Турбо?       Лёля устремляет на него встревоженный взгляд, буквально прожигая его насквозь, а Валера тут же спешит разорвать с ней зрительный контакт. Паникует, а паника заразна, и она была бы ни к месту, дай Валера поселиться ей внутри себя. И так в голове каша сплошная, проблема на проблеме, которые требовали незамедлительного решения. Понимает, что слова младшего-то подтвердить надо, чтобы без лишних переживаний обойтись, и слегка кивает головой, чувствует, как темные кудрявые волосы беспорядочным ворохом сползают на лоб. Ощущает легкий толчок в бок — Марат одним только взглядом просит быть убедительнее. Только тут Турбо сделать ничего не может, родился таким, плохим актером.       А Лёле этого достаточно. Она только закусывает нижнюю губу, снова ощущая металлический привкус, не зная, как к интересующему вопросу подойти. С Вовой уже все решено, с Андреем Пальто тоже, оставалось осторожно поинтересоваться о том парнишке, Кирилле. Где его можно было найти, или, может, адрес конкретный, где живет. Наведаться к нему надо, желательно, с родителями побеседовать, чтобы отгородить как-то его от разбирательств с милицией. И сегодня самый подходящий день, выходной, нет школы, нет работы. Самое время. Когда в убежище снова становится тихо настолько, что можно было буквально расслышать, как у каждого колотится сердце в груди, она приоткрывает губы, втягивая в легкие побольше холодного, сырого воздуха. Говорить опасается, не знает, почему. Думает, что Марата может разозлить, а Турбо — еще больше.       — Я хотела рассказать об этом Вове, как старшему, — девушка поджимает губы, пряча глаза от универсамовских. — Но, он в больнице, а медлить нельзя.       Марат только на спинку дивана откидывается, а Валера вновь поднимает взгляд на девушку. У каждого интерес в глазах появляется, некое любопытство, и все это смешивается с тревогой, образуя ядерный коктейль. Оба подмечают, что она волнуется очень, пальцы себе заламывает, ногой дергать начинает.       — Ко мне из милиции приходили. По поводу Миши. Кирилла взять хотят, того, которого вы… отшили. И мне надо его найти.       — Зачем тебе чушпан этот? — раздраженно выпаливает Марат. — Он теперь сам по себе, так, пусть сам и разбирается, а у тебя дела поважнее есть.       Предполагала, что ответ на её просьбу будет именно таким. Эти уличные законы начинали порядком надоедать и злить — не уж-то нельзя себя человечнее повести? Да, испугался выбежать малец, заступиться испугался. Конечно, его вина в том, что Миши Тилькина не стало, была. Только эта вина лежала на всех членах группировки. Не прими они Мишку туда, жив бы остался, целёхонек.       — Поэтому я хотела рассказать об этом Вове, а не тебе, Марат, — девушка насупилась, и во взгляде её промелькнуло что-то тяжелое. Тот покачал головой, на ноги вскочил, затолкав руки по карманам куртки, и бросил в сторону Турбо быстрое «поехали». Такой вспыльчивый, такой импульсивный… полная противоположность старшего брата. Лёля на старшего переключилась, как только дверь захлопнулась. Может, он чем-то поможет? — Валер. Это правда очень серьезно. Решетка мальцу всю жизнь перечеркнет, понимаешь? Он, ведь, не убивал, и ты это знаешь! Помоги, пожалуйста.       С тяжелым вздохом он поднимается и накидывает на себя куртку, не застегивая. Лёля жалобными глазами на него смотрит, как побитый щенок, не видавший уличной жизни, выжидающе так, чувствуя, как сквозь пальцы утекают последние крупицы надежды. Да быть того не может! Чтобы вот так просто отвернуться от своего, буквально за несколько часов, когда продолжительное время братьями себя называли. Это невозможно. Валера головой качает, в глаза ей не смотрит, только шапку хватает и направляется за Маратом, на выход. Лилия за ним подскакивает, за рукав куртки хватается, как утопающий за спасательный круг. Шепчет «пожалуйста» практически не слышно, одними губами.       — Улица Заводская, дом пятьдесят четыре. Подъезд четвертый, там двери нет. Войдешь, на первый этаж поднимешься, первая дверь слева, — тихо произнес он, убирая цепкие девичьи пальцы. — Забудь, что это сказал я. Ты сама узнала.       Лёля благодарит его тон в тон, а Турбо её перебивает:       — И, это самое, поаккуратней будь. Разъездовские часто там ошиваются, граница, как никак. Докопаются, скажи, с универсамовскими ходишь. С Адидасом старшим. Тронуть не должны.

***

      Вопреки ожиданиям девушки, на улице стало гораздо теплее, и дошла она до нужного дома уже под зимним, едва греющим румяное лицо, ярким солнцем. В руках она тащила коробку конфет, дабы извиниться за визит без приглашения, и внимательно смотрела по сторонам, стараясь обходить группы молодых парнишек подальше. Так, на всякий случай, по наставлению Валеры, ведь универсамовских в лицо запомнить трудно, а из разъездовских Лёля не знала никого.       Четвертый подъезд встретил её практически кромешной темнотой. Кто-то старательно выкрутил лампочку прямо на входе также, как и на первом этаже. Откуда-то сверху доносилась гитарная мелодия и мужские голоса, протяжно, пьяно напевающие песенные слова. Этот дом был словно муравейник — звуки исходили отовсюду. В таком балагане трудно было не сойти с ума. И Лёля теперь поняла, зачем Кирилл подался в группировку. Просто не хотел сидеть дома и страдать от головной боли из-за отсутствия тишины, как таковой. Хотел быть с кем-то, кто кардинально отличался от ненавистных, вечно пьяных, шумных соседей.       Неспешным шагом она поднялась на первый этаж, встала перед дверью, первой слева, как и сказал Турбо. Волнение виднелось в трясущихся руках, и Лёля пыталась его унять, разумеется, безуспешно. Никто не говорил ей, какие у Кирилла родители, поэтому реакцию на то, что нужно было до них донести, предугадать было крайне сложно. Девушка занесла кулак, стукнула три раз, быстро так, и отошла на пару шагов, чтобы не прибили, когда будут открывать. Ждать долго не пришлось, дверь открыла молодая женщина, и тут же пробежалась оценивающим взглядом по непрошенной гостье. Волосы её короткие, рыжие, были собраны сзади пластиковым крабиком, сама осунувшаяся такая, худенькая, под глазами карими темными отпечатками виднелась ни одна бессонная ночь.       — Здравствуйте, я… — начала Лиля, смущенно улыбнувшись.       Женщина отвернулась от неё, крикнув куда-то вглубь:       — Лёш, к тебе это!       — Нет! — выпалила она, шагнув вперед, привлекая её внимание. — Нет. Я так понимаю, вы — мама Кирилла, так?       Она сдержанно кивнула.       — Я… я сестра Миши Тилькина. Двоюродная. Мне надо сказать вам кое-что.       Имя убитого друга сына отозвалось на её лице прискорбной печалью. Та отошла от входа, пропуская девушку в квартиру. Засуетилась, собирая по пути разбросанные вещи, сказав Лёле, что шубу можно оставить на крючке, прибитому ко второй двери. Затем проводила на кухню, сгребая остатки поклеванной сушеной рыбы, и убирая в нижний шкафчик кухонного гарнитура открытую бутылку водки, усадила на стул. От запаха закуски, едко врезающегося в нос, её заворотило, и девушка решила, что больше, чем на пять минут, она тут не останется.       — Кирилл дома? — спрашивает она, кладя свои ладошки на коробку конфет, покоившуюся на коленях. Чувствует себя крайне неуютно в этой квартире, в этом доме. Даже в убежище у универсамовских, казалось, находиться было приятнее, чем тут.       — Дома. Не выходит теперь никуда. Раньше мог днями где-то пропадать, а сейчас боится, — сказала мать Кирилла, забрав с металлической сушилки две кружки. — Чаю выпьете со мной, поговорим заодно.       — А можно мне поговорить с ним? С глазу на глаз?       — Чего это? — поинтересовалась женщина, принявшись разливать по кружкам заварку и кипяток. — Он уже все всем рассказал. Разговаривайте со мной.       Плохи дела. Лилия поблагодарила женщину, когда та с глухим стуком опустила кружку чая на стол, сняла с презента упаковочную пленку и поставила конфеты посреди стола, чтобы и хозяйке квартиры было удобно тянуться, и ей, на всякий случай, хотя желания побаловаться сладеньким отсутствовало напрочь. Она открыла форточку, впуская в теплое помещение морозный воздух, и присела рядом, на соседний с Лёлей табурет, обхватывая ладонями горячую кружку.       — На днях ко мне приходили из милиции, — произнесла Лиля, сделав глоток горячего напитка. Крепкий, горький. Мама Кирилла едва ли не поперхнулась, услышав про правоохранительные органы. — Сказали, что Кирилла подозревают в убийстве Мишки. Просили сотрудничать, я отказалась.       — К нам тоже приходил, пока нас дома не было, — пробормотала она. — Мы выезжали в село на пару дней. Кирюше плохо очень было, сначала друг скончался, потом ребята в школе побили. Соседи сказали, светленький такой, симпатичный молодой человек. Ждали, что снова придет, так и нет его. Примите наши соболезнования. Страшно, когда дети умирают.       — Спасибо, — пробормотала Лиля, наблюдая, как женщина ловко подцепляет пальцами шоколадную конфетку и отправляет ту в рот, сразу же запивая. — Мне известно, что Кирилла с места преступления увезли, и на самом деле забил Мишку не он. Но милиция упорно мне твердила, что он является чуть ли не главным подозреваемым. Говорят, видел кто-то в окно из соседнего дома. Нужно что-то делать.       — Садить ублюдков надо, — сзади раздается грубый, мужской голос, и Лёля едва вздрагивает, сразу съеживается под натиском серых глаз. В дверном проеме, оперевшись плечом на косяк, появляется грузный мужчина в заношенной майке-алкоголичке, запятнанной чем-то неизвестным. На макушке его блестела лысина, а подбородок казался колючим. Он едва стоит на ногах, и девушка сразу понимает, чья была открытая бутылка водки и кому принадлежала сушеная, вонючая рыба. — Всех садить, всех, кто на лапу берет. Прикрывают, ведь, кого-то, суки!       Женщина устало опускает голову на раскрытую ладонь, упирается локтем в стол:       — Лёш, мы сами поговорим, ладно?       — Да какой это сами! — возмутился он. — Какой сами, если сына моего закрыть за решеткой хотят?!       Ощущение, что между супругами назревает ссора, только сильнее дало по затылку. Лёля осторожно встала со стула, отодвинув кружку чая ближе к центру стола.       — Вы сказали, что отвозили Кирилла в село? Так отвезите его снова. А мы, я думаю, разберемся, что за бардак происходит у наших правозащитников.       — Подожди, деточка, — едва только Лёля развернулась, чтобы протиснуться между мужчиной и дверным косяком, тот вытянул руку, перекрывая путь.       — Лёша, — более твердо произнесла женщина. — Пропусти девочку, ей идти надо.       — Ты откуда сама будешь? — мужчина прищурил глаза. Хитро так, улыбнулся криво, да ещё и Лилю перегаром обдал с ног до головы, что, казалось, она сама вот-вот упадет с передозировкой алкоголя в крови. — Ходишь с кем-то, да? Лицо уж больно знакомое. Где я видел тебя?       — Адидас, — она шумно сглотнула образовавшийся в горле комок. — Старший. Универсам.       — Адидас старший, — будто на вкус пробуя прозвище Вовы, мужчина улыбнулся еще шире, а Лёля шаг назад сделала. — Знаю такого. Вместе с Афгана вернулись. Хороший малый. Вспомнил! — его голос раздался в комнатке, будто где-то рядом взорвалась бомба. Оглушающе. Мама Кирилла на него как-то осуждающе посмотрела и принялась убирать испачканную посуду в раковину. — Вовка-то мне фотографию твою показывал. С собой её вечно таскал, вот тут, — он похлопал себя по груди, изображая нагрудный карман. — Я думал, в рубашке родился пацан, везет ему по-крупному. А, оказывается, ты его оберегала. Видишь, как получается!       — Мне правда идти надо, — неуверенно сказала Лёля, сжираемая желанием поскорее покинуть эту квартиру. Самое главное, что передала, что нужно. Остальное не важно. Тем более, Вову уже должны были привезти, а она должна была находиться рядом. — Там, Вове помощь моя нужна.       — Ну, ты это, — он почесал затылок. — Вовану привет большой передавай, скажи, от Алексея, старшего лейтенанта разведроты. Поймет.       Она кивает головой. Протискивается, все-таки, между ним и косяком, чувствуя, как начинает кружиться голова. Слова его сразу же вылетают, растворяются, остаются позади, как только Лёля вдыхает свежий морозный воздух. Теперь нужно было бежать обратно, бежать со всех ног.

***

      Успела. Добежала как раз в тот момент, когда к дому подкатила карета скорой помощи, озаряющая и без этого светлую улицу мерцающими синими фонарями. Около неё уже столпились ребята разных возрастов, заливисто гудели и смеялись, радостно переговариваясь между собой. Среди толпы Лёля увидела мотающегося от пацана к пацану Марата, изо всех сил пытающегося выстроить коридор, чтобы без преград донести старшего Адидаса до его новой палаты, и Андрея, помогающего своему другу в этом непростом деле. Валера Турбо появился чуть позже, на пару с Зимой, вдвоем тащили носилки, на которых, беспомощно свесив руки, лежал Вова. Лёля шумно выдохнула, быстрым шагом направившись ко входу, и прошмыгнула прямиком за Андреем.       Внутри Вову уложили на подготовленный Лёлькой диван. Тогда времени было с вагон и маленькую тележку, до дома своего сбегала, притащила подушку, для гостей предназначавшуюся, и одеяло теплое, чтобы, в случае чего, Суворова можно было укрыть. А теперь мялась у выхода, бок о бок с Андреем, выглядевшим далеко не лучше старшего, пока Валера безуспешно пытался привести его в чувства. От одного только вида Вовиного у неё слезы на глаза наворачивались. Хадишевские знатно их помяли.       Валера обернулся, среди присутствующих выцепляя фигуру Лёли, и тогда она заметила, что побег из больницы не прошел бесследно. У того была рассечена бровь, и рана хорошенько кровоточила.       — Найди перекись и вату, — бросила она в сторону Андрея и развернулась затем к Турбо, уже подзывавшего девушку к себе. — Вам лица надо обработать.       — Какие лица? — возмутился он и вручил девушке железную кружку и белый чайник, а сам устало плюхнулся у стены, нервно задымив. — Забей! Адидасу лучше воды дай, больше пользы.       Вова нахмурился, простонал что-то невнятное, приоткрыл один глаз. Губы его тут же улыбка слабая тронула — Лёлька, эта ведьма темноволосая, прожигающая воду в кружке напряженным взглядом зеленых глаз, рядом была. А, ведь, в больнице она какой-то ненастоящей казалась. Как будто кукла какая стояла. Нет, вот же она, растрепанная вся, с щечками красными от мороза, склонилась над ним, прислонив ледяной край кружки к сухим губам. А он горячими ладонями её руки накрыл, поддерживая, сделал парочку жадных глотков и снова откинулся на мягкую, удобную подушку. Такую далекую от тех, на которых он просыпался в больнице. Лёля чайник на стол поставила, кружку вместе с ним, а сама присела рядом, на табурет.       — Лёлечка, — пробормотал он, нащупывая своей рукой её руку. — Что я тут делаю?       — Мы тебя выписали, Вов, — отозвался Турбо, выпустив в воздух облачко табачного дыма. Взгляд Адидаса рассеянный на того перенесся. — Там хадишевские на больницу набег устроили. Еле ноги унесли. Прилетело пару раз, конечно, но ничё.       — Я обработаю, — бросила Лиля, неосознанно переплетая пальцы с длинными пальцами Вовы. Рука сразу теплой стала, и та не сразу почувствовала, как Суворов большим пальцем по тыльной стороне ладони поглаживать начал. Круги незамысловатые на белой коже вырисовывать.       Андрей возвращается быстро, держит в одной руке бутылек стеклянный, а во второй открытую упаковку ватного рулона.       — Перекись не нашел, — парнишка поджал губы, передав средства девушке в руки. — Нашел йод. Подойдет?       — Подойдет. Спасибо, Андрей.       Пальцы нехотя расцепляют замок, и под пристальный, туманный взгляд Вовы Лилия отрывает от рулона небольшой кусочек ваты, смачивая тот водой. Валера только хмурится, качает головой, мол, он сейчас менее важен, но девушка непреклонна — зарывается пальцами в кудрявые волосы, слегка запрокидывает его голову назад и принимается стирать запекшуюся бардовую дорожку, ведущую к подбородку. Турбо чувствует, как мокрую кожу начинает покалывать холодком, и тут же приказывает Марату плотно закрыть дверь. Вова-то, все-таки, одет легко.       Молча терпит, едва она прикладывает к краям раны пропитанную йодом вату, предыдущую бросая на стол. Жжется, зараза. Сильно жжется.       — Гнида какая-то хадишевским наплела, что кто-то ночью Исакова до реанимации забил, — говорит хрипло Турбо, снова обхватывая оранжевый фильтр губами. Лёля на секунду приостанавливается, чтобы на Марата и Андрея посмотреть, с невозмутимым видом подпирающим голую бетонную стену, а потом на Вову взгляд переводит. Тот челюсти стискивает, едва ли не до скрежета, глаза прикрывает, и Лёля сразу понимает, что дерьма с собой набрали ребята здраво.       У Андрея вдруг подскакивает пульс. Вспоминает, как ночью к медсестре подходил, как спрашивал про Равиля. Как брел по пустым больничным коридорам, ощущая четкий запах крови, будто сам чёрт вел того по следу. Каждый удар вспоминает, безжалостный, быстрый, что даже перебинтованные костяшки снова обожгло болью. Это месть была, незаконченная месть за Ералаша. Око за око, зуб за зуб, как говорят. Он взглядом по Лёле скользит, раздумывая, признаваться ли при ней, а потом на Турбо смотрит и решается.       — Я это был, — говорит Пальто и опускает взгляд в пол. Стыдно, конечно, что и ребят своих под удар поставил. — За Мишу отомстил.       — Чё сделал? — переспрашивает Валера, вытягиваясь. Лёля шаг назад делает, руку вытягивает, пытаясь его остановить, пока ладонь ему в грудь часто вздымающуюся не упирается, а в зелёных глазах крупица страха поселяется. — Может, тебя на возраст поднять, раз решаешь, кого казнить?       — Тихо, — просит Лилия, слегка отталкивая его от Андрея и до жути напрягшегося Марата, и на Вову смотрит, умоляя, чтобы тот хоть слово сказал.       — Сядь, Турбо, — Вова в приказном тоне сказать пытается, да получается из рук вон плохо. А Валера слушает его, отступает назад.       — Не так меня улица воспитывала, — бросает он, закутываясь в куртку. — Зима, пошли. Надо от скорой избавиться.       Андрей и Марат покидают убежище вслед за старшими, оставляя Лёлю один на один с Вовой. Тот вздыхает тяжело, в сторону стенки голову поворачивает, а у девушки сердце до минимума сжимается. Никогда она ещё его таким беззащитным не видела, слабым, никогда в своей жизни. И не знала, что делать в такой ситуации, ведь, обычно, Вовка всегда на плаву её держал. То руки случайно коснется, то за талию или плечи приобнимет, то шепнет что-то успокаивающее на ушко, что потом по телу еще долго мурашки ходят. Она присела на табурет снова, не отрывая от него взгляда — бледный весь, аж страшно. На лбу маленькие бисеринки пота в желтом свете поблескивают, губы сухие приоткрыты слегка. Ладонь, уже успевшая согреться, едва прикладывается к мужскому лбу. Тыльной её стороной она стирает влагу с щек, нежно по скуле проходясь, задевает едва колючий подбородок.       — Давно ты так меня не гладила, Лёлечка, — хриплый голос Вовы будто обухом девушке по голове дает. — Соскучиться успел.       — Спи, Вов, ты бредишь, — тихонько произносит она, пряча руку в карман своей шубки. Но слова его будто застревают в голове — соскучиться успел, — и болючим уколом отзываются в груди. Девушка волосы свои тёмные терзать начинает, перебирает пальцами вьющиеся локоны, а Вова медленно к ней поворачивается и смотрит. Томно так, сквозь полуприкрытые веки, нежно. Как раньше. — Тебе отдохнуть надо.       — Правда, — губы Вовы трогает слабая улыбка. Лёля тоже улыбаться начинает смущенно, заразное это дело. — Соскучился. Весь Афган с тобой в голове прошел. Все ждал, может, письмо какое напишешь. Не писала.       Его рука падает на её колено. Пальцы едва стискивают сквозь темные джинсы, поглаживают. А ей стыдно становится, и за тот случай, когда он прояснить ситуацию хотел, чтобы разрыва избежать. И за обиду эту несчастную, детскую почти, которую она два года вынашивала в себе.       — С Мараткой напару, — тихий смешок. — Сам к тебе прийти хотел, а потом на дискаче увидел. Помнишь, ты там чуть стекло не разнесла?       — Забудешь такое, — пробормотала Лёля, спрятав взгляд.       — Вот. Дома только понял, у себя, с тобой поговорить надо. До сих пор помню, что ты лилии любишь. Глафиру Ивановну встретил, она к себе приглашала.       — Поставим тебя на ноги и зайдем, — Лёля, наконец, снова вынула руку из кармана, положив её поверх его. Спокойнее стало, намного. И сердцу её, и телу.       — А когда Ваську увидел… Васёну… на руках твоих. Маленькая такая, щекастая… фотографии свои детские вспомнил…       Голос его становился все слабже и слабже. Лёля погладила его, наблюдая, как тяжелые веки медленно закрываются, и Вова, наконец, засыпает. Сидела, боясь шелохнуться, еще парочку минут, а затем заботливо его одеялом теплым укрыла по подбородок. Только улыбка с лица девичьего не сходила.       Как бы то ни было, соскучиться и она успела. По разговорам таким, теплотой наполненным, воспоминаниями счастливыми. По голосу его бархатному, убаюкивающему, успокаивающему. И по взгляду нежному.

***

      День летел за днём. Уже на следующее утро, которое Лёля снова провела в спешке на работу, Вова ходить все пытался и с нетерпением ждал вечерней встречи. Днём, в основном, около него дежурил Зима, который и смекнул, что старшему своему нужно костыль достать, изредка сменяясь на приходящего с Марией Валеру. После пяти приходила Лёля, румяная с мороза, улыбающаяся. Все гостинцы ему таскала, то еду тёплую, домашнюю, то фрукты какие, а Вова головой качал, мол, не нужно. Меняла повязку на бедре, заботливо шов обрабатывала. Когда двое суток прошло, Лёлька его с Машей вернулась, а за ними плелся Турбо.       Все хмурые такие. Серьезные. Девушки у выхода остались, а Турбо к дивану подошел.       — Мы тут Ералашу на похороны собрали. Весь район скидывался. Организовали все, помогли Полине Филипповне участок выкупить под могилку, — произнес Валера, вынимая из кармана штанов добротный сверток денежных купюр и вручая тот Володе. — Тут за место в автобусе. Полина Филипповна не в себе последнее время. Передашь водиле, как старший?       Вова кивнул, принимая деньги. Пересчитал, снова складывая стопку пополам.       — Когда похороны?       — Завтра уже, Вов. Завтра.