Глава 7

      — Примите наши соболезнования, Полина Филипповна.       Голос Вовы звучит как-то отдаленно, эхом отдается внутри черепной коробки, но Лилия чувствует его присутствие рядом. Хватается за горячую руку, будто тонет, будто та сможет её спасти из плена бездонной, ледяной синевы океана, и едва сдерживается, чтобы не заплакать вслед за старушкой. Слишком больно, слишком. Слишком страшно переступать через порог, где пахло смертью и горем, где по щекам лились соленные ручьи. Слышит, как Полина Филипповна отступает к стене прихожей, утирая хрустальные капельки с уголков глаз белым обрывком тряпочки, наверняка, уже пропитавшимся насквозь. Ощущает, как Вова, слегка покачнувшись, наконец, делает шаг вперед и слегка сжимает девичью ладонь, утягивая за собой.       В прихожей на полу нет ни одной пары обуви, но из небольшого зала уже доносятся голоса. Много. Тихо. Лилия сразу понимает, что гроб с Мишкой там, что его обступили со всех сторон, стянув с голов шапки. Тут были только самые близкие: Мария, одетая в черное платье, сжимала пальцами кромку гроба, едва касалась бледной щеки младшего братишки дрожащей рукой, сдавленно плакала, роняя горячие слёзы на белую, мягкую обивку; Валера придерживал светловолосую девушку за талию одной рукой, второй ласково поглаживал ту по спине, стойко держался при виде безжизненно лежащего Мишки, но подбородок его подрагивал, выдавал того с потрохами; Марат стоял почти у выхода, как всегда, бок о бок с Андреем, оба пустым взглядом прожигали гроб, витая где-то в своих мыслях; Зима сидел на диване, ухватившись за голову, а малыш Лампа рядом, сжимая в руках Мишин портрет с черной атласной лентой в правом нижнем уголке. Не хватало только Лёли и Вовы.       Полина Филипповна прошла вслед за ними. Прискорбная атмосфера, такая черная, такая вязкая, прошибла ту насквозь. Начала затягивать в себя подобно непроходимому болоту. На негнущихся ногах Лиля прошла к гробу, не отрывая пальцев от боковой стенки, обитой красным бархатом. Она хотела запомнить Мишу таким, каким видела его в последний раз. Хотела запомнить его голос, его милую изюминку с невыговариваемой буквой «р». Хотела запомнить его с улыбкой на лице, с горящими глазами, с желанием помогать двум самым близким ему людям. Хотела, но запомнит его бледным, запомнит синие тонкие губы мальчишки, запомнит закрытые, безжизненные, стеклянные глаза, запомнит слипшиеся от геля светлые волосы, темные ссадины, что уже никогда не затянутся, и фиолетовые пятна, что никогда не пропадут. Запомнит его с перекошенным от травм лицом.       Она тянется к Мишке, кладет дрожащую ладонь ему на невздымающуюся грудь, будто хочет снова почувствовать, как бьется сердце, под пристальным взглядом Маши, Валеры и Вовы, оставшегося у Мишкиных ног. Думает, что выдержит, но срывается. Безмолвно плачет, тут же стараясь утереть обжигающе горячие слезы, но те все равно бегут по щекам, задерживаются у подбородка и капают прямо на шубу, теряясь в меху. А у Вовы внутри все переворачивается с ног на голову, становится дурно и душно, просыпается желание покинуть комнатку, выйти на улицу, и прикурить, чтобы стало легче. Только стоит он, стойко выжидает, пока Лёля мысленно прощается с Мишей. Пока желает ему легкой дороги там. Девушка только глаза прикрывает, смаргивая мутную слезную пелену, тяжело вздыхает. Вспоминает последний день.       Это был Машин день рождения. Совсем недавно, перед Новым годом. Она тогда задерживалась на подработке, и Лилия пришла в дом Тилькиных немногим раньше, сжимая пальцами ручки самого праздничного пакета, что только смогла отрыть в своей квартирке. Мишка появился в прихожей раньше Полины Филипповны, до одури счастливый, — знал, что Лёля явится раньше, — и крикнул бабулю, предупредив, что единственная на сегодняшний вечер гостья пришла без опозданий, а сам, раскрыв руки для крепких медвежьих объятий, едва не снес Лилю с ног.       Объятия с ним — любимая часть встречи.       Вся недолгая дорога до кухни прошла в рассказах, что Миша уже упорно работает, чтобы, наконец, у бабули появился нормальный, новый утюг. Лиля слушала его в пол уха, принимаясь помогать Полине Филипповне по кухне. Уже тогда она поняла, каким Миша являлся на самом деле. Совсем не таким, каким он хотел видеть себя в глазах других. Чутким и заботливым ребенком. Намного лучше того, что Мария успевала рассказывать в недолгих разговорах, когда они виделись в коридорах университета.       Забавным Миша тоже был. Он тогда все пытался стащить куриную грудку, нарезанную для салата, и постоянно отхватывал легкие удары от бабушки по тыльным сторонам ладоней. Лиля все пыталась сдержать смех, когда тот корчил обидевшуюся мордочку, но все равно продолжал попытки угоститься раньше, чем все усядутся за стол. И чего стоят его мечты о том, что однажды он, наконец, принесет бабуле новенький утюг…       Машу они дождались за разговорами, в которых Мишка умолчал о многом. Именно тогда Лиля в первый раз сравнила его с солнышком. Но, даже последнее сияло в небе не так, как он, тут, на земле.       Когда Лиля распахивает глаза, в комнатке уже стоит шестеро парней, выстроившихся плечо к плечу. Взгляды всех присутствующих молчаливо прожигают её насквозь, а она поджимает губы, несколько раз проведя по груди Миши, облаченной в парадный синий костюм, и движется обратно, к Вове. Рядом с ним легче было переживать все это, рядом с ним она ощущала себя намного лучше.       Первым из квартиры выходит Лампа, сжимая пальцами в черных перчатках, местами ободранных и растянутых, Мишин портрет. Следом выносят открытый бархатный красный гроб, за которым следует Полина Филипповна, содрагающаяся в рыданиях. Вова и Лилия идут в самом хвосте, за спиной Валеры и Марии.       Морозный ветерок встречает их легким покалыванием лица. Лёля шмыгает носом, останавливается у Марата, краем глаза замечая, что и у того глаза на мокром месте. Рука её аккуратно ложится на его плечи, пальцы едва ли не до треска сжимают синюю ткань куртки, а красные глаза внимательно наблюдают, как Вова удаляется от них, минует Полину Филипповну, согнувшуюся в мольбе вернуть Мишеньку, любимого внука, ей, подходит к водителю и протягивает тому деньги. В её голове Миша все еще был жив, просто бегает где-то с пацанами по дворам от Разъезда. А в гробу лежит не он. Нет, не он. Точно не он.       Все кажется нереальным. На секунду у Лили даже земля из-под ног уходит, но Марат удерживает крепкой хваткой. Володя возвращается, когда гроб погружают в автобус, и во внутрь заводят старушку и Марию. Валера рвется за ней, но Вова хватает того за воротник. Там едут только Тилькины. И больше никто.       Всю дорогу они идут хвостом за автобусом в мертвенной тишине. Идут долго, сбивая ноги едва ли не в кровь. Идут огромной толпой, разрезая улицы, перекрывая движение автомобилей. И никто не смеет сигналить.       — Мне страшно, Вов, — выдыхает Лёля облачко теплого воздуха в февральский мороз.       — Я рядом, — отвечает он, поглаживая тыльную сторону девичьей ладони. — Со мной тебе бояться нечего.       На кладбище становится еще хуже и Лёля уже не сдерживается. Ребята выстраиваются в живой коридор, стягивая шапки с голов, пока открытый гроб достают из автобуса и несут мимо них, а Вова уже невыносимо жаждет покинуть это место и увести Лилю за собой. Ни он, ни она кладбище не переносили: он — потому что хоронил своих сослуживцев, военных товарищей, видел слезы матерей и слышал их жуткие завывания; она — потому что похорон собственной матери оказалось достаточно, чтобы никогда больше не появляться в таких местах. Но, ради Полины Филипповны, ради Марии Тилькиной, ради Мишки, продолжали стоять на холоде, грея руки в ладонях друг друга.       На месте уже ждут универсамовские ребята, сжимая в руках черенки лопат. Был подготовлен металлический крест с его фотографией, табличка, на котором красиво вывели его имя, фамилию и годы жизни. Лилия вспоминает, что на могиле матери стоит почти такой же. Только фотография уже успела покрыться желтоватой корочкой, а с именной таблички практически сползла краска под нещадной силой матушки природы. Сердце сразу разрывается на куски. Расщепляется до атомов, и на то, как Мишу скрывают крышкой гроба, та уже не смотрит. Прижимается к Вове, пытается раствориться в нем, лишь бы не слышать ничего, что происходило рядом, лишь бы не видеть, как бархатная красная обивка постепенно исчезает под огромными шмотками промерзлой земли.       Плачет, пряча слезы в куртке Владимира. А когда тот пытается слегка её отстранить, чтобы бросить в могилку горсть земли, прижимается сильнее. Он видит, как к могиле подходит Полина Филипповна и Маша, как последняя помогает своей бабушке склониться над земляной насыпью и зачерпнуть горсть в кулак, как сама зачерпывает ладошкой, что-то шепчет и бросает ту на крышку гроба. Как это действие молча повторяет Валера Турбо, наверняка, произнесшего прощальную речь у себя в голове. Затем Зима, ребята их возраста, а скорлупа все на Адидаса старшего косится, уважительно пропуская его вперед.       — Пойдем, — практически шепотом просит он.       — Я не хочу, — хнычет Лёля. — Не могу. Это ужасно.       — Мы сделаем это вместе. Давай, пошли.       И, все же, умудряется уговорить. Младшие универсамовские их пропускают вперед, оба идут боязно, медленно. Сквозь боль, Вова склоняется над Мишиным гробом, стискивает зубы, Лёля повторяет его действия практически один в один. Бросают мерзлые комки почти синхронно, не проронив ни слова. Они уже давно сказали все, что хотели, еще там, стоя у Миши еще в теплой квартирке Тилькиных, поэтому Вова кивает Пальто, а сам отходит к Марии и Валере, утягивая Лилию за собой.       А в голове её, и перед глазами зелеными, страшная картина стоит. Как она со школы домой возвращается, а в квартире тишина. Нет отца, прикладывающегося к бутылке каждое утро лишь для того, чтобы не болеть, не слышно матери, встревоженно вздыхающей где-то на кухне, пока на газовой плите бурлит наваристый борщ. Ей всего семнадцать лет, её звонкий голосок сотрясает хрустальную тишину одним простым предложением. Я дома! Мама её домохозяйкой была, пока отец крутился на работе, поэтому, не застать её в это время дома было крайне странно, и в тишину квартиры Лилия вступала уже аккуратными шажками, ощущая нервное, неприятное щекотание где-то в животе.       Квартирка их маленькой была. Всего две комнаты, которые плотно закрывались межкомнатными дверьми. В кухню вела арка, та всегда была открыта и была осмотрена краем глаза. В спальне тоже никого не оказалось, все оставалось на своих местах. Она помнит, как колотилось сердце, как дрожали руки, как не слушались пальцы, соскальзывая с дверной ручки. Помнит этот протяжный скрипучий звук петель, помнит, как едва не рухнула в обморок, едва заметив болтающиеся, тонкие женские ноги в воздухе. Помнит все досконально, каждую мелочь. И не понимает до сих пор, почему она сделала такой выбор. Почему оставила свою семнадцатилетнюю дочь с нерадивым отцом-алкоголиком, бросила на произвол судьбы.       Снимала она её сама. Перерезала ножом этот треклятый пояс халата, крепившегося на люстру плотным узлом, освобождала тонкую шею матери от тисков, едва ли не терзая нездорово посиневшую кожу аккуратно обстриженными ногтями. А потом метнулась к телефону, и первым, кого удалось набрать, оказался Суворов. Он был с ней тогда от начала и до конца, вместе дожидался наряд милиции и скорую помощь.       Елизавета Петровна Виноградова ушла из этого мира, не объяснив причины, и была похоронена на том же кладбище.       Над их головами повис тяжелый стук — ребята начали свою работу. Слышался звон острия лопаты, вонзающейся в ледяную землю. Слышалось тяжелое дыхание Вовы, заглушаемое шумом в ушах Лилии. Нет сил больше смотреть.       Она сделала шаг назад, направившись дальше по дорожке. Хруст снега под подошвами ботинок оглушающе бил по мозгам, замерзшие пальцы не слушались, и Лиля, доставая из кармана пачку парламента, едва не обронила ту в мягкий сугроб снега. Дрожащими губами обхватила мягкий фильтр и похлопала себя по карманам в поисках спичек. Нет. Не нашла.       Ноги сами привели её на окраину, к маме. Взгляд зацепился за черно-белую фотографию. Улыбается. Так по-доброму, так ласково. Так, что Лиля уже успела позабыть её улыбку, всякий раз трогающую её пухлые губы, когда семнадцатилетняя она воодушевленно рассказывала о дальнейших планах в жизни. Стоит, заправляя вьющиеся темные волосы до плеч за ухо. Глаза карие искрятся теплотой. Становится стыдно, что Лиля давно у неё не была — ведь, только она более или менее поддерживала могилу матери в порядке. А теперь крест покосился. Цветы, припорошенные снегом, засохшие и осыпавшиеся, никто не убирал. И дорожка, ведущая к столу и лавкам рядышком с ней, с мамой, скрылась под большим пластом снега.       Она убрала сигарету обратно в пачку. Мама бы не одобрила. Не жалея ног, открыла калитку и, почти по колено утопая в снегу, прошлась к могилке. Заботливо смахнула с фотографии легкую белую насыпь, с металлического креста, и устало рухнула на лавку, пряча лицо в покрасневших ладонях.       — Тяжело, — бормочет она в пустоту. — Мам, правда тяжело.       Зеленые глаза вновь цепляются взглядом за фотографию женщины. Проходятся по табличке.

Виноградова Елизавета Петровна

17.08.1946 — 5.10.1986 гг.

      — Обижаешься на меня, наверно. Давно не была у тебя, забыла, не следила. Прости меня, пожалуйста. Обещаю, что как только сойдет снег, приведу твою могилку в порядок. Прямо как ты любишь, — произносит она тихо, ужасается, насколько голос охрип от рыданий в Вовино плечо. — Цветочки принесу новые, старые уберу. Знаю, что и Васю ты хотела бы увидеть, но не хочу её сюда вести, — Лилия губы поджимает. — Ты же знаешь Полину Филипповну. И Машу знаешь, Мишу знаешь. Тилькиных. Прошу тебя за Мишкой присмотреть. Он же там… один…       Слезы душат. Лиля слышит, как сзади снег скрипит, оборачивается на Машу. Смотрит в её красные глаза, как она в шарф кутается, съеживаясь от холода.       — Мы уходим, Лиль, — говорит она.       — Я хочу остаться. Еще ненадолго, ладно?       — Вова без тебя не уйдет, — Мария хватается за свой рукав. — Ты же знаешь, что ему нельзя долго на ногах стоять. А тут еще и мороз.       Тяжелый вздох срывается с Лёлиных губ, и она поднимается, чувствуя, насколько околели её ноги, погруженные в снег. Снова поглаживает крест, проходится негнущимися пальцами по фотографии, и прощается. Шепотом. Прощается, но обещает вернуться, как только выпадет свободная минутка. Мария берет её под руку, помогая выбраться из сугроба, и ведет её обратно.       — Тебе не кажется, что это все не по-настоящему? — интересуется Лилия.       — Как будто дурной сон, — соглашается Мария, натягивая на лицо горькую усмешку. — Будто проснусь сейчас дома в холодном поту, на кровати соседней Мишка школьную программу по литературе читает, а бабуля на кухне блины жарит. Как и всегда.       — В первое время такое будет. Сейчас за Полиной Филипповной следи. Держитесь друг за друга.       — Спасибо тебе, Лиля, — говорит Маша, приостанавливаясь на секунду и утягивая подругу в крепкие объятия. — За все спасибо.