Глава 8

      — Что вы будете делать?       Лёлька хмурится, глядя в бесстыдные карие глаза юноши, а Марат только задумчиво чешет затылок. Рядом с ним смущенно мнётся Айгуль, миловидная девушка, с которой она познакомилась буквально пять минут назад, когда они вдвоем показались на пороге её уютной квартирки, и теребит край ватмана девичьими пальчиками. Парень выдает уверенное — плакаты рисовать для будущего бизнеса, нам реклама нужна! — а девушка только качает головой. Конечно, будут они плакаты рисовать, ага. Да в их возрасте только и надо, чтобы подальше от любопытных глаз старших помиловаться, только и всего. Сама через такое проходила, знает, как никто другой. Только при Ахмеровой не говорит ничего, боится, что девочка совсем уж красной от стыда станет, краснее помидора, да и сквозь землю провалится.       Марат, заметив укоризненный взгляд старшей, снова уверенно выпаливает:       — Валера Турбо поручение дал. Хочешь, сама спроси. Мы хотим видеосалон открыть, видак надыбали недавно, кассеты разные с фильмами и мультиками американскими. И Турбо хочет, чтобы когда они нашли и обустроили помещение, реклама уже была готова. Ну, знаешь, чтобы меньше мороки было.       Под натиском двух пар молящих глаз, Лилия сдается. Отмахивается, мол, делайте что хотите, но в пределах приличного, само собой. А Марат радостно девчонку в бок локтем пихает, что-то нашептывает на ухо, что-то такое, что у Айгуль начинают краснеть уши, и благодарит Лилю, да так быстро, что она едва успевает обмозговать. В прихожей остаются кроссовки мальчишки и ботиночки девочки, и Лёля на кухню идет. Перед уходом, хоть, чаем гостей напоить надо, а то с улицы, все же. Продрогли, поди, пока до неё добирались.       Юная влюбленная парочка скрывается в зале, когда девушка включает газовую плиту и опускает на конфорку железный чайник. Надо же, а она, ведь, и не знала до этих пор, что у Маратки дама сердца появилась. Молчал, гаденыш, до последнего! И брат его словом не обмолвился о том, что спутница его, оказывается, настолько милая и приятная девушка. Хотя, после похорон Мишкиных уже прошло достаточно времени, и пересекались они, к счастью, довольно-таки часто. Столько удобных случаев, и молчали. Как рыбы молчали.       За Марата было радостно. Такую хорошенькую себе урвал! Наверняка, еще и учится прилежно. Занятия не пропускает, как этот разгильдяй. Может, все же, она сможет как-то вбить в бестолковую мальчишечью голову, что улица и её порядки, плотно забившие все его мысли, не доведут до добра. Что денег на жизнь гоп-стопом на въездах в город не заработаешь. Что за грабеж и избиения спокойно можно оказаться в местах, не столь отдаленных.       — Марат! — прикрикивает Лилия, выключая газовую плиту, как только чайник начинает свистеть, а из горлышка его мутным столбом валить пар. Из коридора слышатся шаги, и в дверном проеме появляется темная макушка парнишки. Тот лыбу давит широкую, счастливую, и проходит в комнату, когда девушка одним кивком просит того подойти. — Я к Тилькиным, надо Полину Филипповну проведать. Айгуль чаем напоишь, печенье найдешь в шкафу.       Каждое её слово сопровождается кивком головы, а Лилия только поджимает губы. Совсем, ведь, ничего в голове Марата не откладывается — по глазам видит. В карем омуте только образ Айгуль виднеется, ярким желтым светом по контуру озаренный. И сердце его, наконец, колотиться начинает, будто с ума сошло. Радость-то какая! Наконец, вдвоем побудут хоть немного, без родительского контроля Рената, её отца, и спонтанных, пугающих периодически, визитов матери в комнату.       — Ты все понял? — переспрашивает она, волосы темные на затылке резинкой черной стягивая. Не понял, видно это, но Марат только снова головой кивает. Как забавный болванчик из отцовского москвича, когда они за город на пикники катались, давно очень. — Я очень надеюсь. И, это, без глу…       — Лё-ёля-я, — тянет, перебивая, парень и складывает руки на груди. — И в мыслях не было. Я ж не Вова, ты чего.       — А что Вова? — её губы растягиваются в улыбке — не уж то разболтал своему малому, чем они один на один любили заниматься? Ну да, парочку раз люстру разбивали, отплясывая под Ласковый май. Да, парочку раз было, что соседи милицию вызывали, потому что баловались слишком громко, до смеха истерического. — Мы с ним кассеты слушали, на фортепиано пытались играть, да книжки читали. Культурно просвещались, между прочим.       — Хуево просветился Вовка, однако, — бормочет Марат, усмешку давя.       — Я ему передам, он тебя потом подзатыльниками накормит. Хочешь?       — Все-все, — он руки в знак капитуляции поднимает, кружки две чистые с полотенца убирая. Бойко принимается готовить угощения.       Лилия лишь только нос гордо задирает, явно довольная своей победой. Ну, субординация какая должна быть! Она же, все-таки, старше. А то у Маратика-то совсем язык длинный стал, укорачивать, видно, было некому. Зато теперь есть, и старший брат совершенно точно, за милую душу возьмет это дело на себя. Стоит Лёле только заикнуться.       — Лёльк. Там еще Вова просил передать тебе, что встретиться хочет.       — Зачем это? — спрашивает она, хватая со столешницы кухонного гарнитура теплую кофту, в которую нужно было одеть Васёну. Скользит взглядом по настенным часам, стрелки которых уже давно показывали время, когда нужно было выходить.       Марат плечами пожимает, разливая по чашкам крепкую заварку.       — Я тоже спрашивал. Сказал, не твое дело, скорлупа. Ну, мы и ушли. На свиданку, наверное, позвать хочет, — хмыкает он весело, хватаясь за горячую ручку чайника, разливая кипяток и разбавляя им заварку. — Вы, там, случайно, не мутите ли? А то как не посмотришь, хихикаете, воркуете, за ручки держитесь.       — Успокойся, — смеется Лёля, прижав к груди детскую одежду. — Сват, твою дивизию.       Спешным шагом направляется на выход из комнаты, слыша вдогонку мальчишеское «мутите!». Ваську видит в спальне, на полу играющуюся. Вся перемазанная чем-то, рядом печенье шоколадное раскрошено, а сама малышка, упорно не замечая вошедшую в комнату мать, всматривается в цветастые картинки на книжных страницах сказок. Она аккуратно забирает у Васьки книженцию, несет её к книжной полке и там оставляет, а сама, чтобы без истерики обошлось, ворковать с ней начинает. Гулять Васёна обожает, видно, в отца своего пошла любовью к улице, поэтому плакать не спешит. Наоборот, лепетать что-то непонятное принимается и смирно ждет, пока на неё нацепят теплую одежду, хлопая длинными ресницами.       Краем глаза замечает, натягивая на детские ножки маленькие цветастые колготки, как в дверном проеме мнется девичья фигурка, сжимая в одной руке пустой стеклянный стаканчик, а во второй парочку пышных кисточек, перемазанных краской. Айгуль только смотрит на неё, стесняясь и слово сказать, а Лёля только улыбается.       — Первая дверь от входа, — говорит она, а девчонка кивает благодарно.       В коридоре проносится Марат, стараясь балансировать, чтобы не разлить весь приготовленный чай. Лиля бегло одевает ребенка, стерев с её лица шоколадное недоразумение, выносит её в прихожую и оставляет стоять у входа, пока сама накидывает на себя шубку. Старается делать все быстро, потому что Полина Филипповна ждет. И Маша, скорее всего, если снова не пропала на парах по архитектуре.       Васька стоит в красном комбинезоне, перевязанная большим шарфом, у двери смиренно ждет, пока Лёля натягивает на ноги ботинки. Бормочет что-то себе под нос, тарабаня кулачками, одетыми в теплые варежки, по деревянной поверхности. Марат, метнувшийся на кухню, чтобы перетащить в зал корзинку с печеньем, только смеется с малышки тихо — она так на лук похожа, еле переваливается с ноги на ногу. Щёчки у неё так надулись забавно. Где-то в их с Вовой детских альбомах были такие же фотографии, черно-белые, затертые и пошарпанные, но такие смешные, что даже отец их посмеивался, когда мама вечерами доставала их с заставленной безделушками антресоли. Чего только стоит та, где в одну из суровых зим, подросший Вовка держал малыша Марата вниз головой над сугробом, а тот в крики ударялся, мотая руками туда-сюда.       — Мы ушли, — ставит перед фактом Лилия, открывая входную дверь. Подростки провожают её, выйдя в коридор, прощаются.       — Вовка, если что, на коробке, в соседнем с Тилькиными двором.       — Закрывай двери, — говорит она, пропустив мимо ушей сказанное им и переступая порог. — И квартира чтобы к моему приходу целой осталась. Маратка, головой отвечаешь.       — Удачного свидания! — издевательски ухмыляется парень, подходя к двери.       Прихватывая с собой саночки, покоящиеся около двери в подвал у входа в подъезд, Лиля поджимает губы. Надо бы, все-таки, наведаться на эту «коробку». Хотя бы для того, чтобы спросить, чего Вовка, все-таки, хотел. Не уж-то и правда на свидание пригласить? Во всяком случае, Лёлька будет не против. Любит его потому что. До сих пор.

***

      — А это почём?       Вова куртку запахивает, застегивается. Холодно. Продавщица на него каким-то взглядом хищным косится, видно, поняла, зачем он на базар этот наведался. Тут многие сами, минуя комиссионные магазинчики, всякое барахло им ненужное распродавали. И среди действительно «барахла» нередко можно было откапать что-то стоящее. Поэтому он ходит тут туда-сюда около получаса, высматривая что-то такое… особенное. В подарок. Просто потому что хочется Лёльку порадовать. Снова сблизиться. Хоть немного.       В пальцах околевших тут же маленькая подвеска оказывается. Лебедь, кажется. Длинношеий такой, красивый. И выглядит совершенно новым — блестящий, серебристый. Глаза карие цепляются за маленький штамп на креплении и в сердце закрадывается чувство, что не позволят пять рублей в его кармане такую миленькую вещицу приобрести. Проба есть. А серебро нынче дорого покупать.       — За три шестьдесят отдам, — говорит, потирая ладони. Глаза её серые блестят из-под темной челки.       — За полтора возьму, — уверенно заявляет Вова. Смотрит на неё пристально, отмечает, как глаза её округляются.       — Не меньше двух! — возмущенно отзывается продавщица. — Чего это я должна больше половины цены скидывать? У вас, конечно, глазки красивые, но на такое я не ведусь.       Вова носом шмыгает. Это, ведь, ни на что больше не останется. А в планах было не только подвеску эту Лёльке подарить. Поговаривали, стадион футбольный в центре города залили, каток сделали, будку проката коньков поставили. А рядом кафешку какую-то новую открыли, в газете про это видел на днях, в «Советской правде». Она, наверняка, проголодавшаяся будет вечером после прогулки.       — Девчонке, что ли, присматриваете? — интересуется женщина, руки по карманам распихивая. Он кивает, снова разглядывая вещицу в руках. Купит, и на красную нить на её запястье повесит. Так, ведь, красивее. — Ну, если девчонке… тогда, рубль семьдесят. Окончательно.       — Рубль семьдесят это хорошо, — говорит он, растягивая губы в улыбке. Отдает ей купюру и парочку монет, а та их сразу в контейнер пластиковый бросает, да снова давай ладошки потирать покрасневшие. Подвеску Владимир сразу в карман убирает, в фантик от жвачки заворачивая. — Как вас зовут-то, добрая девушка?       — Гуля я, — хихикает она.       — На свадьбу нашу, Гуля, самая первая приглашение получите! Спасибо большое.       — Удачи! — бросает она напоследок, себе под нос добавляя чуть позже. — Ромео, ей богу.       На коробке он появляется чуть позже, когда все пацаны огромной толпой делились на команды. В футбол решили поиграть. Поделились на «старших» и «младших» в итоге, разбрелись по полю, а Вова только на бортик облокотился. Опоздал чуток, не страшно. Как зритель посмотрит, за малых поболеет, а когда совсем холодно стоять будет, так о подарке в кармане для Лёли вспомнит. Сразу тепло станет.       Поднялся шум и гам. Старшие наседали на младших, нещадно били мячом по воротам, нередко заряжая прямо в стоящего на воротах Лампу. А «скорлупа», среди которой не было видно ни Пальто, ни брата младшего, все негодовала, почему выдохшийся еще на первых минутах игры мальчуган так легко даёт старшим победить. Уже через минут десять, когда Вовины ноги уже совсем околели стоять, а Лампе парочку раз попало от ребят постарше и тот свалился на колени прямиком в снег, он решил провести замену. Несправедливо это как-то было, самого младшего на ворота ставить.       Ловко перепрыгнув бортик, Вова остановил игру. Спокойным шагом прошелся мимо малых, поднял за шкирку Лампу, и отправил его на горку, утрамбованную ими же в углу поля. Пусть отдохнет малец. А сам, потерев пальцем переносицу, выцепил взглядом крепкого паренька из своей команды.       — Дятел, на ворота становись, — командует, занимая место нападающего. Парнишка лицо недовольное кривит, но слушает.       Оно и понятно. Никто на воротах стоять не хочет. Всем бы побегать, кровь в венах поразгонять, согреться.       — Чё, Адидас, за скорлупу погонять решил? — усмехнулся, тяжело дыша, Турбо.       Вова только улыбается. В глазах блеск азартный появляется. Знает, что соперники продуют. Кулаки зачем-то разминает, только тревогу в глазах старших поселяя шуточную. Шею разминает, в стойку встает.       — Мы вам сейчас нос утрем. Играем до трех голов.       Снова за спиной шум поднимается. Его команда ликует, да рановато пока еще. А в груди Вовки теплится что-то. Не хватало этого ему, всегда не хватало. Так, без всяких драк и разборок, в месте сбора мячик погонять со своими пацанами. Повозмущаться, когда противники гол забьют, радостно кричать, когда свои очко себе заработают. А после от всей души пинать мячик, внимательно следя за его траекторией. Если его команда одерживала победу, бил всегда Вова. Лишь бы проигравшим по заднице хорошенько зарядить.       Лампа кричит звонкое «начинайте уже!», и вратарь противников отправляет мяч в центр поля. Зима сразу принимает его, распихивая малышню, ведет тот к воротам. Вова несется за ним, выбивает из-под ног мяч, краем глаза замечая, как Вахит валится на землю. Смеется искренне, обходит ребят из команды противников, никому паса не даёт. Свои кричат что-то в поддержку, да Суворов не слышит ничего. В ушах кровь шумит, адреналин по вискам даёт. Ботинки по утоптанному снегу скользят, носком мячик пинают, от чужих защищают. У ворот Вовка отталкивает соперника, заряжая ногой по футбольному мячу, вратарь в другую сторону бросается, неправильно рассчитав траекторию, а мячик в противоположный угол угождает, сразу в сетке путаясь.       Свои кулаки вверх в тот же момент поднимают, Лампа, сидящий на горке, тоже на ноги подскакивает. Свистят громко, кричат неразборчиво, Вовку принимаются трясти в радости, а тот на Турбо с усмешкой косится, что на землю раздосадованно слюну сплевывает. Возвращаются все на места, едва только раздается громкий возглас Зимы о том, что игра еще не окончена. В голове старших уже виднеется проигрыш, но Валера на место всех ставит, мол, не место тут отчаянию. Руки опускать не надо. Злится, видно.       Жарко становится. Вова куртку свою снова расстегивает, пропускает тот момент, когда мяч в очередной раз в центре поля оказывается. Принимают опять соперники, ведут к воротам, пинают его нещадно, а тот в стойку летит. Ударяется глухо, отскакивает в сторону горки, младшие вести начинают. Вова на сторону соперников бежит, кричит, чтобы пас дали, ждет в напряжении. Чувствует, как мячик под его ногами оказывается. Пинает. Очередной гол. Уже второй.       — Вовка! Машина! — доносится с горки голос Лампы.       Зима с Турбо закусываются. Валеру парни уже оттаскивают, посмеиваясь, а затем за Зиму принимаются, когда тот вперед бросается, не совсем лестно о напарнике отзываясь. Вова между ними встает, руки по карманам распихивая.       — Ребят, ну вы чё? — спрашивает Вова, плечами разводя. — Это же игра. А вы войнушку устраиваете. Давайте, продолжаем!       Возвращается Вова на свою половину. Дышит тяжело, но все равно с хищной улыбкой в ладоши хлопает, опираясь затем ладонями в колени. Следит, не отрываясь, за летящим мячом, пропускает намеренно, дав своей команде, наконец, самим вытащить эту игру. Видит, как Турбо подножку малому ставит, а тот падает, жмурясь. Мячик теперь сам ведет, шумно втягивая сквозь приоткрытые губы морозный воздух. Скорлупа все пытается выбить тот из-под ног, да только ловкий Валера больно, уворачивается, сильным пинком отправляя мячик прямиком в Вовкины ворота. Подходит очередь старших ликовать.       — Чё ты там говорил? — посмеивается Турбо, проходя мимо Суворова. Хлопает пару раз по плечу. — Нос утрете?       А тот вытягивается молча, скалится. Утрут, обязательно утрут. Прямо сейчас.       Пас. Мяч снова у ног Вовы оказывается. Вести начинает на половину соперников, а бок о бок с ним Турбо трется. Пихает того, будто невзначай, выбить мяч пытается. А Вовка не дает, приостанавливается, удерживая тот подошвой ботинка, в другую сторону бежит трусцой. Отдаёт мяч своему сокоманднику, когда того в кольцо плотное взять пытаются, а парнишка одним ударом по воротам победу им приносит. Подскакивает, на колени падая, кричит, что есть мочи. А его парни обступают, тормошат, наваливаются всей гурьбой.       — Да-а-а! — верещит Лампа, с горки скатываясь. Старших обходит и в самую кучу сверху прыгает.       Турбо к Вове подходит, а тот хохочет басисто. Со всего размаху руку протянутую пожимает, кивая на место у ворот.       — Утерли, получается, — говорит он, а Валера улыбается. — Давайте, жопы готовьте свои.       Громко интересуется у своей команды, кто бить будет. Любого может подпустить, но все единогласно решают оставить это дело Вове. А тот только плечами пожимает, выжидая, пока соперники в линеечку выстроятся, да к земле, покрытой снегом, наклонятся. Чувствует, сердце стучит как бешеное, куртку снять хочется, скинуть её на бортик и еще один раунд погонять. Только Лёлька его должна была в любой момент подойти, румяная вся от холода, до одури красивая.       Все громко кричат, отсчет заводят хором. Раз! Вова мячом по снегу водит, чтобы на месте стоял перед ударом. Два! Разбегается, примечая место, куда бить будет. Три! Едва ли не со свистом мяч отскакивает от ботинка, стремительно летит в ребят из команды соперников и глухо ударяет двоих по заднице, угождая между Турбо и Гвоздем, парнишкой, что у старших на воротах стоял. Те вытягиваются сразу, потирая ушибленное место и оборачиваются, а в глазах их четко вопрос читается «а в других не мог нацелиться?». Только он не целился совсем, хотел, чтобы мяч над спинами пацанов пролетел. А это… чистая случайность. Наверное.       Вовина команда сразу выстраиваются друг за другом, чтобы тому руку пожать и поблагодарить за хорошую игру, а тот Лилю замечает, неспешными шагами приближающуюся к их коробке. Улыбка широкая на лице появляется — передал Маратик, передал, родной, его слова, — и, бросив пацанам беглое «позже», направляется в её сторону. Как Вовка и предполагал: щечки розовые-розовые, в глазах зелёных искорка заинтересованности мечется, губы пухлые в улыбке растягиваются. Сегодня, кажется, она даже накрасилась, потому что на веках тени блестят, ресницы черные, длинные. Без шапки, но зато с убранными в высокий хвост вьющимися, темными волосами.       — Привет, — смущенно как-то говорит Лёля, не вынимая руки из карманов шубки.       — Привет, — в ответ здоровается Вова, перемахивая через бортик. Приобнимает её слегка, на щеке ледяной поцелуй оставляет.       — В футбол играли? — спрашивает, косясь на ребят, снова делящих мяч.       Кивок головой. Володя оборачивается на пацанов, услышав детский крик, и видит, как Валера на него с улыбкой косится. Так, что захотелось демонстративно глаза закатить, подойти и оплеуху зарядить, чтобы не стоял и не втыкал.       — Пройдемся может? — спрашивает он, опустив руку на женскую талию.       И ведет на выход со двора. Ради приличия спросил, не хотела бы прогуляться с ним — не пришла бы вообще. Лёлька заводит разговор о том, что на улице холод собачий, а Вовка снова не удосужился застегнуть куртку, ведь так и простудиться не сложно. Все слова ею сказанные мимо ушей пропускает, на лицо её любуется. Плевать на куртку, плевать на холод. Главное, что она сейчас рядом, идет с ним шаг в шаг, боком прижимается под рукой его, будто под крылом матери птенец. И не злится совсем, не обижается.       — Васёну где оставила? — спрашивает Суворов, замечая, что малышки-то рядом с ней нет. А хотелось бы и её на саночках покатать. Или с коляской погулять.       — Полина Филипповна присмотрит за ней, — отвечает Лёлька. — А куда мы идем?       — В центре каток устроили. Туда идем. Кататься.       — Я не умею, — смеется девушка, пихая того локтем под ребра. — Ты же знаешь. Буду как корова на льду.       — Учиться пора, родная. Васька подрастет, кто её учить будет? Не папка же её проебавшийся, а ты. Правильно?       — Ну-у… — тянет она, слегка отстраняясь.       — Что «ну»? Давай нос не вороти, оторву.       Пальцы сомкнулись на женском носике, слегка потрепали его до красноты. Лёля зажмурилась совсем, хапнула холодного воздуха ртом. Смирилась, предвкушая, сколько синяков новых появится на её теле. Повезет, если руку или ногу не сломает.

***

      Подходят к полю они крепко держась за руки и звонко посмеиваясь. По дороге, кажется, обсудили все, что могли и что не могли. Лёлька все жаловалась, что холодно ей, все рвалась куда-нибудь зайти и погреться, а Вова упорно тянул ту вперед, мол, кататься начнем, там и согреешься.       Со стороны катка уже доносилась спокойная музыка, людей — тьма тьмущая, даже не смотря на то, что будний день. Страшновато ей было снова на коньки вставать, позабыть уже успела все основы. Как стоять, как ехать, как тормозить. И если с первыми двумя пунктами она более или менее разобралась в своей голове, пока они дожидались своей очереди на прокат коньков, то с торможением были явные проблемы. В любом случае, ударится о бортик. Или за Вову схватится, у него-то в таком опыта побольше было. В школе в хоккей играл, даже на соревнования ездил. Вот он и затормозит.       Нет, так они оба с ушибами и переломами в больничку отправятся. Вдвоем же веселее.       — Тридцать копеек в час прокат, — говорит девушка в будке, когда их очередь подходит и Вова к окошку наклоняется. Просит две пары на два часа. Вдоволь накататься хватит. — Зайдете сейчас и налево сразу. Там подберут размер.       Не медлят. Быстрым шагом, по указанию, налево сворачивают, а Лёля все на людей любуется, по кругу катающихся. Где-то в центре поля шпана собралась, играют во что-то. Чуть дальше девушка, видно, фигуристка какая, пируэты выкручивает, двумя рыжими косичками размахивая. Несколько парней гонки устраивают, носятся среди людей, кричат что-то друг другу. И ни у кого страха в глазах нет, только у Лёли он в голове плотно засел настолько, что ноги и руки слушаться перестают. Вовка искоренит его. Точно постарается. Что-что, а в таких делах он мастер.       Внутри будки этой деревом пахло сильно. Лаком. И резиной. Тепло очень, настолько, что шубку захотелось снять, оставить прямо там, налить себе чай и остаться сидеть на низкой скамеечке, наблюдая, как народ побыстрее шнурует коньки и едва ли не бегом вываливается на лёд. Вова возвращается с двумя парами, прижатыми к нему, падает на скамейку рядом с ней и передаёт в женские руки связанные шнурками белые коньки. Фигурные. Вот это да.       — Может, я просто посмотрю? — девушка прикусывает губу, пока Адидас старший ботинки с ног стягивает.       — Давай, Лёлька, — улыбается он, принимаясь шнуровать. — Я тебя так кататься научу, просто чума. Лучше фигуристки той рыжей будешь, всем жару дашь.       Она только плечами пожимает неуверенно. Тоже ботинки снимает, ноги в коньки теплые впихивая. Точно по размеру подобрал, удивительно. Шнурует их крепко, чтобы не болтались — слышала где-то, что так правильно. Вова ждет её смирно, а когда замечает, что со шнурками покончено, протягивает ей руку, за которую Лёлька хватается и поднимается со скамеечки. Ну, вроде устойчиво, нигде не передавливает. Хотя, это она еще на лёд не выходила, там только черту известно, что будет.       Морозец снова в лицо бьет. Не больно, уже привычно, покалывая щеки. Лёлька на Вове почти виснет, спускаясь со ступенек. Как только лезвия со снегом соприкасаются, ноги сразу напрягает, подскальзывается. Опять Суворов спасает, крепко к себе прижав, на ноги устойчиво ставит. Маленькими шажками, наконец, подводит ко льду. Лёля мертвой хваткой за бортик хватается, слыша, как хрустит под коньками скользкое покрытие катка, и выдыхает судорожно, прижимаясь к нему всем телом. Слышит смех бархатистый, а сама обиженно щеки дует. Вот тебе и покатались, называется.       — Руку давай сюда, — говорит Вова, хватая ту за запястье. К себе разворачивает, чтобы та от бортика отлипла, наконец. Аккуратно отпускает её — стоит. Уже какое-никакое продвижение, похвально. — Смотри. Одну ногу прямо держишь, второй отталкиваешься.       — Так? — Лёля постаралась повторить его движения, вытянув руки в стороны для балансировки.       Оттолкнулась и поехала. Вова нагоняет её быстро, огибает её, ловкими движениями спиной разворачивается, пальцами к себе все подзывает. А она второй ногой отталкивается. Снова и снова.       — Да, молодец! — он в ладоши хлопает, заходя в поворот.       Только тогда Лёля замечает, что и бортик закончился где-то у входа. Страховки нет, Вова в паре метров от неё. В горле комок появляется противный, а в голове мысль — сейчас точно упаду. В глазах её растерянность мечется, впереди — сугроб и совсем лысый куст. И поворачивать она не умеет. Вова состояние её поздно замечает, а когда на помощь бросается, Лёлька в сугроб мягкий валится, рукой за ветки зацепившись. Так нелепо, так забавно. Вставать не спешит, так и лежит в снегу, взгляд в небо безоблачное, голубое устремив.       — Нормально все? — спрашивает он, притормозив у отдыхающей подруги. На губах улыбка эта, еще больше раздражающая её. — Не ушиблась, ничего не сломала?       — Я поцарапалась, кажется, — недовольно бурчит она, руку Вове тянет, чтобы поднял. — Не отъезжай от меня, за руку держи.       — Замерзнешь, поднимайся, — говорит он, на себя девушку вытягивая. — Давай. Сейчас с ветерком прокатимся.       — Я тебе покажу с ветерко-о-ом!       Едва договорила Лёля, как Вова за ладонь её хватается. Голос её тут же на писк срывается. В лицо ветер бьет, так, что аж дух захватывает. Они людей одного за другим обходят, а в груди у неё сердце ребра в пыль стирает. Куда так быстро! Страшно! Только сказать ничего не может, как будто язык проглотила, иногда даже глаза зажмуривает, когда кажется, что с человеком столкновение неизбежно, а потом замечает, что смеется. Звонко. Еще хочется кружок навернуть, чтобы адреналин в висках стучал, чтобы сердце наружу рвалось, но Суворов, почему-то, притормаживает.       И отпускает её. Лёлька катится куда-то вперед, сама, притормаживает, слыша знакомые нотки. Подвижная песня, кажется, того же Ласкового мая, сменяется на медленный, романтичный «Зимний сад» Алексея Глызина. Краем глаза замечает, как Вова кружить вокруг неё начинает, а потом останавливается перед ней под мелодичные нотки фортепиано, руку протягивая, будто на танец приглашает. Будто они сейчас вовсе в доме культуры на еженедельной дискотеке, и кто-то заказал медляк. Взгляд его из игривого в нежный за одну секунду, как по щелчку пальцев превращается, теплый, как крепкий чай в морозный вечер, а Лёля принимает приглашение не раздумывая, в один момент оказываясь в крепких объятиях.       — Зимний сад, зимний сад, — слышится Лёлькин голосок, и Вова улыбается. Уже позабыть успел то, как красиво она поёт. — Белым пламенем объят. Ему теперь не до весны…       — Зимний сад, зимний сад, — тихонечко, чтобы слышала только она, подхватывает Вова, а Лёля на него глаза свои зеленые поднимает, голову задрав. — Белым сном деревья спят. Но им, как нам, цветные снятся сны.       Какая же она, все-таки, прекрасная. Он видит, как на её темную макушку снежинки лёгкие, пушистые приземляются, чувствует, как самому на нос падает и тут же тает, в капельку хрустальную превращаясь. Пальцы сами тянутся к её ледяным щекам, прижимаются, согревая красную кожу, поглаживают нежно. И как он мог когда-то так глупо её потерять? Сердце его протяжно ныть начинает, хочет её себе, хочет ближе и навсегда. Хочет, чтобы Вова, наконец, оставил на мягких губах девушки невесомый поцелуй, а он медлит. Просто вглядывается в свое отражение в изумрудной радужке, наблюдает за снежинками, в вальсе кружащими над головой.       Мимо люди проезжают, а им будто все равно. Будто никого сейчас, кроме их двоих, на этом катке нет. Будто улица опустела, а они остались. И все для них: и песня эта, и лёд, и снегопад. Лёля смотрит на него, как завороженная. Как на чудо света. Мысленно молит его сказать хоть слово или, уже, наконец, к делу приступить. Может быть, сделать слова Марата об их отношениях правдой? Может, сделать шаг первой? Прямо как тогда, много лет назад, на дискотеке.       Только сделать она ничего сама не успела. Суворов сам подался вперед, соприкоснулся лбом о её лоб, потерся кончиком носа о её нос, не разрывая зрительного контакта. Или он делает это сейчас, или уже не сделает этого никогда. Никогда — это слишком долго. Нужно брать себя в руки, потому что любит её. До сих пор любит. И не готов её отпускать. Никогда не был готов.       Дыхание её горячее опаляет его губы, едва он прижимается ими к ней. Лёля замирает, и сердце её замирает, и время, и все вокруг застывает, будто замороженное. Пара секунд длятся, словно вечность, и когда Вова отстраняется, снова заглядывая в её глаза из-под приоткрытых век, она чувствует, будто опустела внутри.       — Я бы хотел вернуть тебя, — шепчет он. — Лёль. Я очень хочу тебя вернуть.       — Хочешь попробовать снова? — спрашивает она шепотом, тон в тон с Вовой.       Уголки его тонких губ дергаются вверх, и тот кивает. Конечно, хочет. Была бы его воля, он бы и не уходил никуда от неё. Но, что произошло, то произошло. И сейчас снова представился шанс все исправить. Снова быть вместе, как раньше.       — Давай попробуем.

***

      Дома Лёля оказалась только под поздний вечер. После катка и этих нелепых попыток научиться кататься на коньках, Вовка потащил её в кафе, где они мило поболтали о случившемся и обсудили то, что собираются делать дальше. Теперь они являлись одним целым, снова парой, но весомых решений не приняли. Единственное, на чем сошлись — ночь, которую Володя проведет у неё. Эту ночь. К Тилькиным они зашли только тогда, когда на улице значительно потемнело и похолодало. Мария успела вернуться из университета, и Лёля с Вовой застали её, беседующей с Василисой о любимых игрушках. Полина Филипповна их сразу за стол усадила, конфетами угостила, на Лёльку поругалась немного из-за шапки, а та приняла смиренно, пока Суворов уверенно качал головой, подтверждая каждое сказанное ею слово. Ведь, чья бы корова мычала — ему говорит куртку застегнуть, ссылаясь на легкую возможность болячку противную подхватить, а сама… В квартиру Лёлину они вернулись ближе к десяти часам. Вова санки детские в квартиру поднял и у комода оставил, пока девушка малышку от верхней одежды избавляла.       — Вернулись! — в коридоре раздается голос Марата.       А Лёлька-то вздрагивает от неожиданности, Вовку напугав, ойкает, едва ли не за сердце хватается. Не услышала совсем, как он из зала тихо вышел, да позабыть успела, что гости дома у неё. Какие-то уставшие гости, видно, работали над рекламой не покладая рук. Вспомнила, что с ним еще и девчонка была, Айгуль, только слышно её не было, и видно тоже.       — Как свиданка? — интересуется, руки на груди сложив, а старший брат его только вздыхает тяжко.       Наверняка, изо всех сил перебарывает желание дать малому подзатыльник, стягивая сначала ботинки, а затем и куртку, на крючок ту вешая. Когда-нибудь за свой развязанный язык Маратка точно получит, и если не от него, то от кого-нибудь другого. И это окажется намного больнее, чем профилактические братские подзатыльники.       — Прекрасно, — бросает Лёля, малышку по квартире бегать отпуская. Васёна Вову за руку берет и ведет в спальню. Игрушки свои показать хочет. — Дама сердца твоя где?       — Так, домой ушла еще часа три назад.       — Ты тоже дуй давай. Мать, наверно, извелась вся, — говорит Вова, за малышкой следуя.       Тот в спальне скрывается, с Васькой играться начинает. Марат в сторону открытой двери поворачивает голову с возмущенным выражением лица, войдя в комнату только после хозяйки квартиры, устало свалившейся на застеленную кровать. На косяк дверной плечом опирается, чувствуя, как обида внутри скапливается. Дома уже наверняка был отец, после работы уставший, выпивший. Не хотелось ему совсем в одиночку пересекаться с ним. Да, мать может и встанет на его защиту, да только не поможет ничем. А Вовка помочь мог.       — А ты? Я чё, Вов, один попрусь?       — А ты маленький что ли? Давай, ноги в руки и пошел. Чтобы через пятнадцать минут дома был, я матери позвоню, спрошу.       — Вова, я ему в зале постелю. Пусть остается, — бормочет Лёля, потирая лицо ладонями. — Тем более, время позднее. Опасно отпускать.       — Ты на своей территории. Шуруй домой, — отчеканивает Владимир, усаживаясь на пол рядом с ящиком с куклами и всяким детским барахлом. Васька рядом падает, достает с недавних пор её тряпичную куколку, и Суворову в руки пихает. — Совсем дома не бывает. Расслабился, гляжу. Родители переживают уже.       Как бы не хотелось остаться, Марат, все же, сворачивается и вещи свои собирает, а Лёля на Володю косится. И чего он взъелся-то так? Уходит только для того, чтобы двери закрыть, а по приходу, снова на кровать опустившись скрипучую, замечает пропажу. Нитки красной нет, которая на запястье все болталась. Нитки, которую ей мать на запястье повязала, на удачу. Нитки, которую после смерти её не снимала никогда, которая от бед её всяких оберегала. Голова кругом пошла. И где она могла так просто её посеять? Не уж то когда на катке в сугроб угодила и руку веткой себе разодрала?       Игру с девочкой пришлось прервать, потому что Лёля вздохнула тяжело, разочарованно, разглядывая опустевшее запястье.       — Кука! — Вася указала на тряпичную куколку в его руках, недовольная тем, что внимание Вовино на мать резко переключилось.       — Сейчас, Васён, подожди немного, — просит он, на ноги становясь, и приземляется рядом с Лёлей, положив ладонь на девичью талию. Кровать жалобно скулить начинает. — Что случилось?       — Я нитку потеряла. Красную. Порвалась, наверное, за ветку зацепилась и порвалась.       — Сейчас исправим. Есть у тебя нитка красная?       Лёля кивает головой, мол, есть.       — Ты пока сходи за ней, а я вернусь сейчас.       В коридоре они расходятся. Она бредет в зал, а Вова поспешным шагом к куртке своей подходит, в карман залезая. Комок сразу находит, фантик от жвачки, в который старательно подарок Лёлькин еще на базаре завернул. Пальцы подвеску серебряную от оков избавляют, и в кулаке её скрывают, когда девушка к нему подходит с мотком красной нити. Тот забирает моток из женских нежных рук, примерное количество отмеряя, складывает её пополам несколько раз. Затем скручивает её, лебедя серебряного на неё вешая, и вяжет на тонком запястье. А Лёля следит внимательно за каждым действием, молча подарок принимая, чувствуя, как по венам тягуче тепло расплывается. Сначала цветы, теперь лебедь… уголки её пухлых губ вверх стремительно ползут. Второй подарок за такое маленькое количество времени. Расщедрился что-то Суворов, ой как расщедрился. И все же, приятно очень.       — Ну вот. Все на месте, — говорит Вова, губы поджимая. — Нравится?       Лёля кивает, благодарный поцелуй на щеке у того оставляя. В эту ночь она еще долго уснуть не сможет, любуясь на поблескивающего в приглушенном свете серебряного лебедя, грея под боком сопящую Василису и изредка бросая нежные взгляды в сторону Вовы, поместившегося на кровати у самого края. Долго не сможет уснуть, осыпая благодарностями всё на свете, за то, что снова дали шанс почувствовать себя любимой и любить.