Глава 9

      В одно раннее утро за чашкой чая Лёля проговорилась Вове о том, что у них в комиссионке пустует помещение. Небольшое, правда, но его как раз могло хватить на половину универсамовских, если те, конечно, были не прочь слегка потесниться. Единственной проблемой оказалось то, что за украденные кепки импортные ущерб никто не возмещал, и перед тем, как просить обосноваться у них, крайне необходимо было принести свои глубочайшие извинения перед сотрудницами комиссионки и покрыть должок. Но для Вовы эта ситуация не казалась катастрофической — подобное решать уже привык. Своим обаянием, красивой улыбкой, горящими глазами и, конечно же, статной военной формой. А ещё вкусным Киевским тортом с хрустящим безе и орехами, и Лёлькой. Лёлька стала его планом «Б», если сам не вывезет. Она же, все-таки, там работает.       Из квартиры они вышли вместе. Вова саночки вытащил, а Лёля Ваську туда усадила, с замиранием сердца тихонько наблюдая, как пацан с района, военный, вернувшийся с горячей точки, весь из себя серьезный на улицах, в петлю веревочки влезает и коня изображает. Скажи кто раньше, что все так повернется — она бы рассмеялась тому в лицо. Громко, театрально, почти истерически. А теперь просто улыбается, смирно сжимая в руках сумочку с деньгами на покупку резко закончившегося хлеба и масла сливочного, имеющего легкий запах маргарина, и документами, и идёт за ними, спеша догнать. Удивительная, все-таки, штука эта. Жизнь.       Даже в детский сад заходят рука об руку. Васёна между ними прыгает высоко, хохочет, еще просит, чтобы вверх, почти в небо подняли. Ступеньки все, в нежный пастельный зелёный оттенок перекрашенные, перелетает. А Вовка, добираясь до второго этажа, впервые за то недолгое время, прошедшее от Афганистана и кровопролитной войны, ощущает, что дома. Понимает, наконец, что пытался донести до него Кащей, четко вбивая в юную мальчишескую голову фразу «дом там, где люди». А его люди, теперь уж, всегда под боком, рядом. И дом рядом. И хорошо все идет.       Скоро бизнес попрет, рубли если не лопатой, так ладошками грести можно будет. Помещение нашли, теплое, с соседями приятными. Стулья найти не составит особого труда. Да и телевизор большой тоже, чтобы всем видно было. Ребят, молодых авантюристов, под его крылом полно. У кого-нибудь да и найдется. «С мира по нитке» вариант беспроигрышный, проверенный.       Осталось только хлам весь вынести и ремонт какой-нибудь косметический провести. Где стены подкрасить, где раму оконную, пошарпанную временем. Со стекла газеты сорвать, чтобы с улицы видно было. А потом можно было бы и об уюте раздумывать: цветочки какие-нибудь в угол, шкафчик, где хранить будут кассеты.       И как же повезло, что комиссионка эта по пути к нему домой находится, совсем недалеко. Буквально в паре домов. Легче следить будет, как там у их видеосалона дела продвигаются. И к Лёльке ближе — просто сказка.       — Когда тебя ждать? — спрашивает Лилия, останавливаясь у крыльца магазинчика. Оглядывается в уже светлый клиентский зал, цепляется взглядом за стойку. И за Надю, сменщицу, которая пару взглядом упорным прожигает.       Даже как-то не по себе становится. Надежда — женщина приятная… бывает иногда. Поддерживать очень хорошо умеет, разговоры почти на любую тему ведет, заскучать никогда не даст на рабочем месте, разразившись вдруг глубоким хохотом, тыкнув указательным пальцем в творческий разворот, в колонку с анекдотами. Советами дельными делится, особенно по уходу за ребенком. Да только упертая слишком, не совсем тактичная в личных вопросах и жутко, жутко завистливая дама. Особенно, в сторону Лёли. Особенно тогда, когда дело касается мужчин. Особенно таких, как Владимир Суворов. Или тот же самый Евгений, которого уже приличное количество времени не было ни слышно, ни видно.       — Ближе к обеду, наверное, — неуверенно начинает Вова, на часы на запястье свой задумчивый взгляд бросает, а потом хмыкает весело, дергая одним уголком тонких губ. — Надо еще этих двоих воришек найти, домой зайти, переодеться. Есть у меня идея, как эту твою Надьку задобрить. Сладкое она любит?       — Любит, — хихикает тихонечко Лёля, одной рукой за свое запястье хватаясь. Чувствует, как птица серебряная на красной нитке ладонь холодить неприятно начинает, тепло от нежной кожи в себя впитывать. А после теплеет, не обжигает больше. — Очень любит.       — Понято, принято, — говорит он твердо, уверенно. Еще не хватает руку, в локте согнутую, к виску приложить, и тогда точно, как в армии. Девушке это забавным кажется, и та слегка прикрывает рот рукой, едва касаясь суставами замороженных пальчиков обветренных губ — слишком широко улыбается, слишком ярко. Так, что самой кажется неприличным. — До встречи, матурым.       Теплый поцелуй в щеку и легкое покалывание пышных усов, что никогда не скрывали Суворовской улыбки, будто отгородил её от ранних мартовских холодов. Вроде, весна уже вступила в свои права, а зима все еще не хотела отпускать, ослабившимися морозами терроризируя обычный народ, в мыслях молящийся о плюсовой температуре на градуснике за окном. Взглядом она зацепилась за расстегнутую куртку, за светлые джинсы удаляющегося универсамовского старшего, вцепилась в крепкую спину и широкие плечи, только тогда осознав, как Вова её назвал минуту назад.       Матурым. Как глоток свежего воздуха после приевшегося подросткового «Лёлька». Как что-то серьезное.       Комиссионка встречает её невозможной духотой, и по началу Лёля не может понять, действительно ли в помещении настолько жарко, или это взгляд напарницы испепеляющий так влияет. Надька напряжена, кажется, до предела, губы в трубочку вытягивает, нетерпеливо пальчиками по стеклянной витрине понятный только ей ритм выстукивает, а во взгляде её осуждение какое-то читается. Странное до невозможности, неприятное, липкой слизью в комок в её груди собирающееся. Сразу видно, с порога — высказать что-то хочет; Лёля по часам настенным взглядом скользит, самой себе говорит, что такой вид женщины совершенно не связан с очередным опозданием. Да и опоздания, ведь, как такового не было, как нужно пришла.       Только проходя в их каморочку, стягивая с шеи теплый, белый шерстяной платок, будто сомкнувшийся на тонкой девичьей шее плотными тисками, Лёля облегченно выдыхает. И чего Надя в лоб-то её все не высказала, как только за спиной дверь, скрипнув жалостно, закрылась — не ясно. Обычно, как только до неё доходит какой-то косяк напарницы, так сразу горланить начинает. Верещать так, что уши вянут. А сейчас молчит, как партизан, только догадками засеивая еще до конца не отошедшую от крепкого сна девичью голову.       Значит, не косяк вовсе причиной был. А Вова, которого Адидасом на районе кличут. Лицо, для Нади новое. Непрощупанная почва. Человек, с таким трепетом и заботой к Лилии относящийся, что женщине вдруг тошно становилось. К другому она привыкла: к ругани постоянной, к частому рукоприкладству, к оскорблениям, прилетевшим в её сторону, как подарок на день рождения. И нежности в отношениях с людьми уже давно в её установке не было места. А, ведь, так хотелось…       … оттого и тошно. Дурно.       Но Лёле все нравилось, потому что в людях еще разочароваться не успела. Поэтому, наспех натянув на себя синий халат, вышла она с гордо поднятой головой и перевернула табличку. Комиссионный магазин открыт.

***

      На обеде Лёля буквально выпорхнула за двери магазина, сжимая в руке парочку рублей. От запаха, доносившегося буквально через дорогу, в желудке сводило неприятными спазмами, а когда перед взором открылась большая вывеска, темными красными буквами выделяющаяся на блеклом фоне побеленного фасада здания, поселившийся в животе кит протяжно запел жалобную песню. Выпорхнула она в одном только цветастом свитерочке и черной юбке по колено, едва натянув на себя сапожки и совсем позабыв о пальто, смирно висевшем в платяном шкафу для верхней одежды. Проголодалась, а с собой ничего не взяла. Да и перекусившая перед ней Надежда раздразнила ароматным запахом жареной картошки, будто на зло дверь после себя в служебное помещение не закрыв.       Спешила она сильно, и не сказать, что беспокоилась о том, что на трапезу её времени может не хватить. Спешила, потому что Вова должен был подойти и привести за уши двух охламонов, стянувших кепки с застекленного прилавка, как яблоки с открытых ящиков на рынке. Хотелось Лёльке в глаза их заглянуть стыдливые: в одни карие, как у брата старшего, и в яркие, голубые. Конечно, она уже знала, что ни капли стыда в них не увидит — это, ведь, привычное дело для таких, как они. Для группировщиков. Среди них подобное считается нормальным. Однако, почему-то, надеялась, что хотя бы для Нади они выудят из себя, выжмут все навыки актерского мастерства и заставят её поверить.       И этот спектакль трех актеров Лёлька совсем не могла пропустить. Повезло, конечно, по-крупному, когда в Кулинарии не обнаружилось длиннющей очереди, а за столами, которые, обычно, были забиты детьми, жадно поглощающими свежие, еще теплые булочки после скучных уроков, было пусто. Парочку мест заняли командировочные, только прибывшие в Казань, в своих мыслях запихивавшие в себя винегрет, и одна пенсионерка, вчитывающаяся в свежие новости «Вечерней Казани», и мимо них Лёля прошла со спокойной душой. Сейчас и хлеба поест, и зрелищ насмотрится.       От аромата свежеиспеченных пампушек кружилась голова. Едва только две теплые булки оказались в её руках, Лилия с трудом преодолела желание усесться за один из столиков и, наконец-то, закинуть в себя хоть что-нибудь съестное. В одну секунду даже была готова пропустить живой театр, заменить его на тихую, едва слышную драму «Холодное лето пятьдесят третьего», вышедшую в свет буквально в прошлом году, что доносилась тихими, шипящими обрывками из пузатой «Весны-346». Только чудом пересилила, снова вырываясь на пробивающий дрожью насквозь холод, и поспешила к пешеходному переходу, замечая краем глаза потихоньку стягивающихся на углу комиссионного магазинчика универсамовских.       Среди них не было ни Вовы, ни Марата, ни Андрея. Зато выделялся Валера Турбо со своим извечным напарником Зимой, стоявших посреди старших с дымящимися в зубах сигаретами, спиной ко входу, и наверняка учащий уму разуму подконтрольную им шелуху. Миновав их, Лёля вошла в теплое помещение и, бросив склоняющейся над газетой и держащей в зубах остро заточенный простой карандаш Наде что-то неразборчивое про обед и каморку, скрылась за белой дверью без опознавательных знаков. Если универсамовские тут, значит, Владимир тоже уже должен был подойти.       Но тишина, продолжающая давить на виски, не закончилась ни через пять минут, ни через десять. Даже руки в небольшой комнатке два на два метра Лилия мыла бегло, вслушиваясь в тишину за стенкой. Ничего, только короткие вздохи напарницы сотрясали её, смешиваясь в кашу с тиканьем часов в служебном помещении.       Хлопнула входная дверь и Лёлька поспешила на выход — если не Вова, то клиента из-под Надькиного носа уведет, даст ей вдоволь насладиться разгадыванием кроссвордов и чтением анекдотов. Пальцы левой руки легли на ручку, правой обхватили щеколду и… ничего. Замок намертво заклинило, и Лилия раздосадованно ударила по ней ладошкой, злостно зашипев сквозь стиснутые зубы и обернувшись в поисках чего-нибудь увесистого. Чего-нибудь такого, что бы могло помочь ей вызволиться из этого внезапного плена. Но ничего не подходило: ни моток туалетной бумаги, оставленный стоять на бачке, ни веник, ни совок металлический, изломанная длинная ручка которого запросто бы погнулась.       Ухо прижалось к холодной поверхности покрашенной в белый двери. Надя что-то бормотала нервно, раздраженно, а на перекор ей раздавался знакомый голос. Не клиент это, а Вовка. И он упрашивал Лёлину напарницу взять деньги, а та уперто твердила что-то про воспитание и про родителей. Лёлька снова сжала пальцами ручку, ладонь — в кулак, — и долбанула его боком по щеколде со всей силы. Боль пронзила всю руку острым копьем, от кончиков пальцев до шеи и обратно, а препятствие сдвинулось на несколько миллиметров. Затем снова двинула кулаком по ней. И еще раз, жмурясь от ноющего чувства. И, как будто бы издеваясь, щеколда щелкнула, отъехав в сторону.       Потирая набитое место большим пальцем, Лилия толкнула дверь плечом, сразу заметив взвинченную напарницу, а напротив неё — маячившую синим пятном куртку Марата и берет Суворова, среди которого совсем терялся Андрей, одетый в серое пальто. У младших на лицах читалась явная вина, а Вовка, совсем по-дружески, держал обоих за плечи. Лёля прислонилась плечом к стене, вслушиваясь в разговор, и краем глаза любовалась на старшего, на котором так хорошо сидела военная форма. Хотя, подлецу все к лицу, и даже в этих несуразных свитерах болотного цвета, в потертых светлых джинсах Вова выглядел по своему… красиво.       — Вы не волнуйтесь, — заверил Владимир, скользнув взглядом сначала по одному, по Марату, а затем и по другому, по Пальто. Улыбка на его лице стала еще шире, когда тот краем глаза заметил притихшую девушку, глаза которой счастливо поблескивали в желтом свете длинных потолочных ламп. — Все воспитательные беседы уже проведены. Они больше так не будут. Примите, пожалуйста, эти деньги — с моральной компенсацией за потраченные нервы! — и этот прекрасный, вкусный торт.       Красиво запакованная коробочка с глухим стуком приземлилась на застекленную витрину, сверху упали согнутые пополам купюры. Надежда обернулась на свою напарницу, мысленно задав только один вопрос — что делать? Её взгляд в один миг из пренебрежительного и осуждающего сменился на растерянный и ищущий помощи, а затем на благодарный, когда Лёля одобрительно кивнула головой. Деньги сразу пошли в кассу, все, до единого рубля, торт был спрятан под прилавок, и Надя упала на табурет, вцепившись взглядом в видную фигуру Владимира, подперев голову руками. Последний, как бы невзначай, огляделся, зацепился взглядом за запертую дверь и упер руки в бока, снова повернувшись к светловолосой женщине.       — А что там?       И все же, никакое «Холодное лето пятьдесят третьего» не сравнилось бы с этим передвижным театром. Вова казался действительно заинтересованным в том, что же все-таки находилось за перекрашенной в тон к стенам дверь, и скорлупа, попрятавшая ладони в карманах, наверное, для того, чтобы показать Наде, что больше тырить ничего из этой комиссионки они не собирались и не собираются, тоже. Настолько, что Лёльке захотелось, наконец, оторваться от холодной стены, сходить до цветочного, вручить по пышному букету всем троим и разразиться овациями.       Периодами даже думалось, а как бы смотрелся на месте Вовы Валера Турбо. Только становилось настолько смешно, что Лёля отворачивалась, скрывая от любопытных взглядов разрастающуюся улыбку и вырывающийся наружу смех.       — Простаивает помещение. Раньше там ларек музыкальный был, — говорит Надя, пожимая плечами. — Кассеты, проигрыватели, пластинки… все, что душе угодно. Не поперло, съехали, подарили нам магнитофон и парочку кассет и пропали. Теперь там все хламом завалено. А что?       — Видеосалон хотим открыть с моими хорошими приятелями, как раз помещение искали, — отвечает Вова, облокачиваясь на витрину вслед за Надеждой. — Вы могли бы нас очень сильно выручить. Процентом не обидим.       Надежда еще пару секунд прожигает лицо напротив. Такое расслабленное лицо, посерьезневшее. В глаза карие смотрит, пытаясь выцепить в них какой-то подвох, а потом на преступников малолетних взгляд переводит в попытке почувствовать что-то, что все не давало ей покоя. Андрей как-то инстинктивно съеживается, мысленно сравнивая взгляд продавщицы с взглядом Ильдара Юнусовича, когда тот на работе занимается важными делами, а Марат только грудь колесом выкатывает — знает, что с этим делать, несколько приводов в отделение милиции уже имелось в личном деле. Бог знает, с каким трудом Вове приходилось отбивать репутацию парня в глазах родителей и ограждать его от постановки на учет в отделении по делам несовершеннолетних каждый раз.       — Лиль, — обращается Надя к девушке, разворачиваясь к ней всем корпусом, и кивает головой на троицу. — Твоих рук дело?       Стена больше не холодит плечо — Лёля отрывается, все так же потирая большим пальцем ноющую ладонь, и неспешной походкой проходится за прилавком. До конца не хотелось становиться частью этого спектакля и оставаться на стороне зрителей, но напарница решает иначе. Кладет руку на огромную кассовую машину, играя в воздухе тонкими пальчиками, будто проходится по бело-черным клавишам, извлекая из фортепиано красивую мелодию.       — Я всего лишь дала наводку. А что? Ребята хорошие, им помощь нужна. Почему бы им не оказать эту самую помощь?       — Точно хорошие? Проблем у нас из-за них не будет? — интересуется напарница.       Вова от витринного стекла отрывается, два шага назад делает. Пальцы его бережно по погонам проходятся, по оттопыренному вороту темно-зеленого бушлата и груди, будто от пыли оттряхивая. Затем руки в стороны разводит с улыбочкой, мол, посмотрите на меня! Разве я похож на кого-то, из-за которого могут быть проблемы? Он видит, как Надя в лице меняется сразу, будто доверять начинает. Не зря форму свою военную напялил снова, не зря.       — Обижаете, красавица, — театрально качает головой Володя, а Лилия закатывает глаза — тут уже переигрывает. — Я ручаюсь. Никаких проблем не доставим.       Звенящие от ударов друг о друга ордена в голове Надежды нажимают на спусковой крючок. Еще пару секунд она думает, опустив взгляд на товары под руками, губу нижнюю жует. А затем выпрямляется с шумным вздохом и отмахивается.       — Забирайте. Только хлам, чур, выносите сами.

***

      Когда Лёля вытаскивала пыльный магнитофон с металлических стеллажей в служебном помещении и вручала в руки Марата не менее пыльную коробку с кассетами, еще не подозревала, какой собачий лай начнется из-за выбора музыки. Половина требовала Ласковый май, намеренно коверкала название группы, меняя первые буквы в словах, другие не могли решить между ВИА «Верасы» и Веселыми ребятами. Шум и гам, явно действующий на нервы покупателям, раздраженно интересующимся, подходя к кассе, у Нади, что вообще происходит, прекратился только тогда, когда Вова рявкнул что-то вроде «тишина!», достал из коробки случайную кассету и вставил её в проигрыватель. По парням прошелся неодобрительный гул, едва только из динамиков полилась «Птица счастья» голосом Николая Гнатюка.       По началу Надю напугала такая толпа ребят, ввалившихся в магазин, едва только Вова свистнул, поманив тех рукой. Лёля, на её вопрос «это те самые хорошие приятели?», лишь рассмеялась, положительно покачав головой. Она сама успела привыкнуть к такому количеству людей на один квадратный метр за несколько встреч, поэтому для Нади свыкнуться с такой оравой пацанов тоже было делом времени. И, кажется, ей его потребовалось гораздо меньше, потому что перестала шугаться внезапных разборок внутри компании уже через час интенсивной уборки, переключив все свое внимание на Владимира, внимательно наблюдающего за тем, как средние вытаскивали из комнатки огромные деревянные конструкции.       И Лёле это очень не нравилось. Каждый раз, когда её напарница тянулась перебирать пальцами ордена, девушка чувствовала сильное желание спрятать Вову в той самой комнатке. Чувствовала уколы ревности прямиком в сердце, однако вида не подавала, потому что замечала, что на Надю-то он толком не смотрит. На неё смотрит и на парнишек, в поте лица корпящие над тем, чтобы побыстрее избавиться от ненужных вещей.       — Откуда же у вас, Владимир, столько орденов? — поинтересовалась Надя, принявшись накручивать на палец светлый кучерявый локон. — Недавно с Афганистана вернулись?       — Вернулся, — кивает Суворов, в сторону Надежды не поворачиваясь, слегка склоняет голову на бок, наблюдая за разворачивающимся конфликтом двух представителей старших.       Очередная деревяшка в дверной проем не влезает, только и всего. Один из парней заряжает второму звонкого подзатыльника, получает в ответ еще более звонкий, отшатываясь. Словесная перепалка бойко перевоплощается в настоящий бой, который останавливается только Турбо, впечатавшего со всей дури зачинщика в стену. Второго, видимо, на месте удерживает Зима, особо не выбираясь в выражениях. Лилия поджимает губы, потянувшись к голубому берету, и слегка сдвигает его Вове на лоб, привлекая внимание.       — Может, разберешься? — спрашивает она с нажимом, но Володя лишь отмахивается, возвращая головной убор на место.       — Сами разберутся. Надежда, вы про ордена узнать хотите? Это очень долгая история.       — А мы, вроде, никуда и не торопимся, — игриво хмыкнула она и повела плечом.       Вслушиваться в подробности рассказа Лилия не стала — следила за входом, наблюдала, как коричневая дверь открывалась и закрывалась, то впуская, то выпуская младших универсамовских, таскающих мусор. Слышала только обрывками: эта медаль за отвагу, эта медаль за храбрость, этот орден посвящен Саурской революции, другой назвали «Дружбой народов»… следующий «Красное знамя». Каждая награда сопровождалась длинной историей, что сопутствовала её получению, которые она также пропускала мимо ушей, предпочитая заострить внимание на галдеж за стенкой, потому что слушать, через какой адовый огонь Вове пришлось пройти, чтобы вновь оказаться дома, на родине, для неё оказалось очень тяжело. Но Наде нравилось все — начиная оттого, как интересно Суворов вел повествование, и заканчивая тем, как он старательно пытался визуализировать те страшные события, мечась меж округлых зеленых колонн.       То присядет, то ляжет, то голову руками накроет, будто его сейчас землей обсыпет от взорвавшегося рядом снаряда. Лёля качает головой, думая, через что ему пришлось пройти. Сколько смертей он видел, сколько товарищей, сослуживцев, друзей терял на поле боя. Мысли о примерном количестве пугали, а еще больше пугали картины, всплывающие в голове, когда её ушей касались рассказы, еще не перебитые внезапным грохотом и матершинными ругательствами. Сложив руки на груди, та отправилась в соседнюю комнатку, где упорно велись уборочные работы, прихватив с собой из уборной веник и металлический совок — не может слушать такое. Непонятно, страшно и до жути жаль.       Услышь Вова такое, сказал бы, мол, чё мертвого жалеть. Жалостью павших не вернешь. Только её все равно передергивало от рассказов, а в горле вставал неприятный комок, затрудняющий нормальное дыхание. Поэтому она предпочла находиться внутри суматохи, небрежно бросив в пыльный угол комнаты веник и совок и принимаясь поддевать аккуратным ноготком и отдирать приклеенные к окну газетные развороты.       — Его бы тряпкой мокрой, — раздалось за спиной. Знакомый низкий голос, картавость, в незнакомце Лилия сразу признала Зиму и обернулась, непонимающе захлопав ресницами. — Гении на клей газеты приклеили. Ты их отдерешь, ошметки останутся. Надо тряпкой мокрой пройтись, чтобы не париться.       — Принести? — спрашивает Лёля, замечая, что с её появлением в этой комнатке стало как-то подозрительно тихо и спокойно. — Могу еще с мешками мусорными помочь. Чтобы мелкий мусор собрать.       — Принести — принеси, а дальше сами. И так с помещением помогла. А теперь еще и за этих, — он кивнул на разгребающих завал мелких головой, даже не посмотрев в их сторону. — работу делаешь. Сами, Лёльк, сами.       Она только покачала головой, но снова направилась в комиссионку, чтобы намочить для ребят тряпку. Сами они, разве что, морды друг другу фиолетовым разукрасят с такими темпами, и места живого не оставят. А Лёле помогать только в радость, тем более, когда при её присутствии неугомонные мальчишки, косясь на неё исподлобья, затихали сразу. В конце концов, удивительно, решили мирно, что после Гнатюка Шатунов петь будет, а затем кассету ВИА «Верасы» поставят. А когда та закончится, то и Веселых ребят послушать можно.       Мимо Нади и Вовы та проходила быстро, уловив только рассказы из школьной поры. Как они познакомились, видимо, рассказывал — история до абсурдности нелепая и детская, но только из-за неё сейчас все шло так, как есть. Двери в уборную она теперь не закрывала, одним движением сорвала с теплой батареи тряпку, которой они обычно после обеда стол протирали, крутанула вентиль подачи горячей воды и подставила ту под струю, небрежно скомканную в кулаке.       В клиентском зале хлопнула входная дверь, прерывая рассказ Вовы. Лиля руки мокрые в раковину оттряхнула, на выход поспешила и замерла на углу, приметив у кассы знакомое лицо и красную обложку ксивы, которой устало тыкнули Наде едва ли не в лицо. Володя напряженным каким-то сразу сделался, на пацанов своих покосился обеспокоенно, отошел на пару шагов, цепляясь взглядом за Лёлькино лицо, все побледневшее, позеленевшее. Вспомнишь о Жене, так сразу появится — девушке дурно от этого стало. Не уж то Кирилла поймали? Или вынюхали, что Лилия у них в один прекрасный день терлась, подав родителям мальчика идею вывезти его за пределы Казани?       — Гражданка Виноградова мне нужна. Переговорить с ней надо, — в голосе Евгения чувствовались металлические нотки.       Что явно не предвещало ничего хорошего. Внутри её все сжалось, по рукам и спине холодком прошлись мурашки. Захотелось укутаться в пальто, висящее в платяном шкафу, лишь бы больше этого пакостного мороза не чувствовать, а Вовка будто каменный стал. Ему хотелось развернуть следователя к себе лицом и попросить, чтобы с ним говорили, но Лиля вытянулась, будто по струнке, руки с мокрой тряпкой за спину завела, за запястье свободной схватилась и вышла из-за угла, остановившись в клиентском зале с невозмутимым лицом.       — Доброго дня, — девушка натянула на себя улыбку. Наверняка, выходило крайне криво и фальшиво, но она пыталась. — Искали?       — Искал, — как-то недобро отозвался Женя, кивнув на дверь, ведущую в их каморку. — Отойдем, может? Для разговора с глазу на глаз.       — При мне говорите, — вклинился Суворов, затолкав руки по карманам штанов. — Я муж её.       — И при мне! — подорвалась Надя. — Лилия под моим руководством тут работает. Мне нужно знать, почему она с милицией дела имеет.       — Я же говорю, с глазу на глаз. Это касается исключительно только меня и гражданку Виноградову, — отчеканил следователь вполоборота.       — Я не пойду никуда! — запротестовала Лилия, раздраженно блеснув зелеными глазами. — У нас с вами уже был разговор и я вам все доходчиво объяснила. Сотрудничать я с вами не буду, к делу отношения никакого не имею. Всё?       На лице следователя заиграли желваки. Скулы будто острее стали, Евгений челюсти стиснул так, что Лёле показалось, был слышен этот едва уловимый скрежет зубов. Обозленный до жути, тот склонился над девушкой и, обжигая ухо горячим дыханием, гневно зашептал:       — Упирайтесь дальше, гражданка Виноградова, и на зону как соучастница поедете.       — Вы сначала вину мою докажите, — едко выплюнула она тому прямо в лицо. — А уже потом угрозами раскидывайтесь, товарищ следователь. Где выход сами знаете, не думаю, что вам нужно показать.       Ахмак кыз, тихо коснулось Вовиных ушей. У того кулаки зачесались — как он посмел так высказаться? — но Евгений уже направился на выход их комиссионки, разорвав, наконец, с ней зрительный контакт, а Лёлька к нему метнулась, на грудь часто вздымающуюся ладонь мокрую положив, от ошибки очередной ограждая. Алексей-то, видно, прав оказался — следователь не совсем чист. Иначе не стал бы зубами у лица клацать и едва ли не слюной брызжать, как собака бешенная, в попытках закрыть свое дело.       — Это Зиме отдай, — Лилия тряпку влагой пропитанную Вове отдала, а сама развернулась и в служебное помещение направилась, не оборачиваясь добавляя: — И Андрея мне приведи. Пальто который. Поговорить надо.