Глава 10

      Голубой берет с приглушенным шлепком ударяется о деревянную поверхность стола, красная звезда звякает, оставляя небольшую царапину, заставив вздрогнуть и Лёлю, и Андрея. Последний на стуле сидит, заведя ботинки за его ножки и опустив задумчивый взгляд на свои израненные костяшки, раздумывает, пока Вова в бешенстве мотается туда и обратно, обливая Евгения всеми ругательствами, что только знает. А Марат, ведь, что-то упоминал, когда на коробке собирались всей толпой, да только в подробности не вдавался. Все бубнил под нос, что баба брата старшего на защиту чушпана встала, а это не правильно. Теперь менты её приписать хотят.       Дело попахивало с самого начала, и узнай Пальто об этом раньше, погоду это бы все равно не сделало. У него в мыслях не было ни одной догадки, почему Лилия захотела переговорить с Вовой именно в его присутствии. Не в присутствии Марата, как одного из первых узнавших, как брата младшего. Не в присутствии Турбо или Зимы, как представителей старших. Именно его, что только начал мотаться. Совсем юный, совсем зелёный… что он решить-то может? Тем более, против такой видной фигуры, как этот следак.       Второй стул жалобно скрипнул — Лёлька, все же, сумела усадить этот бушующий ураган по прозвищу Адидас на место, напротив Андрея. Какой-то судорожный вдох сорвался с губ старшего, он за голову схватился, пальцами длинными волосы русые взъерошивая. И Васильев его прекрасно понимал: вот только же все хорошо было, на тебе, проблема сама собой нарисовалась, ксивой размахивая. Проблема, которую нужно было решать незамедлительно, прямо с этой секунды.       — Андрюх, — зовет Вова, руки на стол опуская. Пальцы сами в кулаки сжимаются, пока Лёля того по спине нежно поглаживает. Успокаивает. — У тебя за мамкой же ухлестывает этот в погонах?       — Ну, ухлестывает, — кивает головой Пальто, взгляда на него не поднимая. — А что?       — Перетереть с ним сможешь? Ну, по поводу этой ситуации. Скажешь, девчонку ни в чем неповинную загрести хотят.       Надежда в глазах Владимира начинала угасать с каждой секундой молчания. Ильдар Юнусович, конечно, мог бы помочь ему в этом деле, но со стопроцентной вероятностью захотел бы выжать из такого сотрудничества свою выгоду. Например, место и время сбора группировки, имена и прозвища старших. Все то, что он выпытывал из мальца уже на протяжении приличного времени. То Андрею не нужно было, нравилось ему мотаться, нравилось гордо нос задирать, упоминая, что тот теперь пацан, не тот посещающий музыкалку и из кожи вон лезший ради хороших оценок в школе чушпан. Нравилась эта некая неприкосновенность от чужих на своей территории, нравилось ощущать себя хищником, а не жертвой. И все это может разрушиться под одним только росчерком шариковой ручки по желтоватому по краям листу бумаги. Также, как и жизнь Лёли, когда её припишут, как соучастницу.       — Не в службу, а в дружбу, Пальто, — добавляет Суворов.       Смотрит на него не моргая почти. А Андрей, наконец, взгляд на старшего своего поднять решается. Наполненный отвращением к офицеру милиции, к этому следователю мутному, к ситуации в целом. У неё, ведь, даже алиби толком никакого и не было — с ними она была в тот момент, в доме культуры, с Вахитом, с ним, и с Вовой. Похищенная, по факту удерживаемая против её воли. А когда домой возвращалась пешком, улицы все пустыми были. Никто в темное время суток не осмеливался высовывать свой нос из-за двери квартиры. Захотят — закроют без проблем. И ребенок маленький мразь эту не остановит. На то он и мразь.       Не то, чтобы помочь Лёле не хотелось, напротив, очень даже. Пацанов своих под удар ставить не было желания.       — Он написать заставит, — бормочет Пальто, снова взгляд на свои костяшки опуская. Чешутся. Начинает по ним огрубевшими подушечками пальцев водить, чувствовать каждую неровность, каждую ранку, покрывшуюся корочкой. Становится как-то легче. Всяко лучше, чем те ногтями снова в кровь раздирать. — Всегда заставлял. По-другому не поможет.       — Заставит — пиши. Выдумай что-нибудь. Ты же парень умный. Соображалка работает.       — Второй раз не прокатит.       Недолгая пауза повисла над их головами. Лилия, нехотя оторвав ладонь от мужской спины, направилась к шкафу. Покурить захотелось, постоять на воздухе, обдумать все хорошенько. Мысли свои сумбурные, мечущиеся в голове, как осиный рой, надоедливые до сжатых в кулаках ладоней, в порядок привести. Вся надежда на него была, на Пальто. На то, что понятия пацанские эти не до конца разум мальчишеский заполнили. А теперь она не знала, что делать в этой ситуации. Ведь, даже Вова оказался бессилен.       Хотя, все же, пытался помочь, отодвинув на второй план убеждения, что с ментами водиться — себе дороже. Сделал все, что было в его силах, остальное зависело исключительно от Андрея. И теперь для Лилии не было больше выходов, чем обезопасить себя и рассказать Евгению все, как есть, или опустить руки и молчать дальше в тряпочку в ожидании, когда за ней действительно придет делегация в милицейской форме. Проходя мимо обслуживающей клиента Нади, Лиля зажимала меж мягких губ сигаретный фильтр и сжимала подушечками пальцев грани спичечного коробка, уголками остро впивающегося в кожу. Ничего не слышала, кроме шума в ушах, ничего не видела, кроме спасительной двери на выход. Ощущала лишь потихоньку начинающую разрастаться в груди панику.       А что будет с Васей? А с Кириллом этим? Что будет с его родителями? С её Вовой? Девушка чиркнула тоненькой спичкой о боковину коробка. Небольшой огонек вспыхнул с первой попытки и, благо на улице было безветренно, Лёлька поднесла его к кончику отравы в свертке, моментально принимаясь его раскуривать прямо на крыльце, даже не отойдя за угол для приличия. Совершенно плевать, будет ли кто-то ругаться Надежде на то, что их, некурящих граждан, травят этим ядом. Плевать, выскажут ли свое недовольство прямиком ей в лицо. Главное, что ей становилось легче. По крайней мере, все думы о небе в клеточку уходили на второй план, вытеснялись неимоверной легкостью и толикой эйфории, образовавшие туманное облако в её голове.       Не курила давно. Бросить хотела дело это, даже тяги больше не ощущала. Но, тем не менее, едва помятая пачка парламента в кармане была всегда. Как раз для подобных случаев.       Мимо резво просеменила бабуля, помогая изогнутой, истертой со временем клюкой. Краем глаза зацепилась за женскую фигуру, трясущуюся от холода, но упорно вдыхающая в легкие всю длину никотинового свертка, держа его меж указательным и средним пальцев нервно, пробурчала себе под нос. Лиля прижалась спиной к деревянной отделке стены на крыльце, уперлась затылком в график работы комиссионного магазинчика, прикрывая глаза. Думала над вариантами, но все сводилось к одному — спасай себя, а не других. Выбери наименьшее из двух зол.       Входная дверь жалобно скрипнула, выпуская из теплого помещения Валеру. Видеть она Вову хотела. Попытаться вместе найти хоть какое-нибудь решение, которое могло спасти и Кирилла, и её. Однако, Турбо, в своей излюбленной бело-синей фернандельке, из-под которой небрежно торчали темные кудри, и с накинутой на плечи старой курткой, остановился около неё и закурил. Молча, косясь на девушку взглядом странным, как будто что-то подозревающим. А у Лёли будто на лбу было выведено — дела совсем плохи. Взгляд этот задумчивый, губы снова покусанные, и вид, в принципе, потрепанный. Даже отрицательную температуру на улице сквозь зубы терпит, не заходит, упорно вдыхает этот яд и выпускает его мутным облачком в мартовский морозец.       И спрашивать у неё ничего не спешит. Не его это дело. Его дело сейчас помещение к открытию готовить, мусор в охапку сгребать, да молодых опрашивать, кто готов ящиком пузатым поделиться. А состояние Лёлино совсем не должно волновать. Не должно, а волнует. Потому что подруга Машкина. И она ей очень дорога. А что дорого ей, дорого и ему. Тем более, Адидасова же она. Их значит, универсамовская. И как тут мимо пройти?       — Слушай, а хорошо, что вы с Надюхой про магнитофон вспомнили, — говорит Валера, зажимая в зубах сигарету.       Руками по карманам рыщет, может, жвачка какая завалялась. Настроение Лёльке поднять немного. Только не находит ничего, вновь фильтр оранжевый, яркий, с коричневыми вкраплениями, большим и указательным пальцами зажимает. Девушка смотрит на него сквозь темную паутинку вьющихся волос, прилепившихся к бледному лицу легким дуновением ветерка. Сквозь приоткрытые веки смотрит, изучает. Ссадины новые подмечает. Губу рассеченную рассматривает. Свежая совсем. Только потом до неё доходит, что парень сказал. Магнитофон. Её передергивает от совсем недавних воспоминаний, где ребята готовы были друг друга поколотить из-за какой-то лишь кассеты.       — Работа хоть резвее пошла, — поясняет Турбо.       — Там еще Modern Talking есть. И ABBA, вроде… если Надя эту кассету домой не уволокла.       — Нам наших хватает, — отмахивается он. Паузу небольшую выдерживает, думая, как бы спросить у неё, чего стряслось. — А чё Адидас смурной такой? Недавно только мимо проходили, улыбался стоял.       — Проблема появилась. У меня.       — А, понял, — уголки его губ дернулись вверх, всего на секунду. — Твои проблемы — мои проблемы. Мои проблемы — мои проблемы. Понимаю. В этом весь Вова. Со школы его таким помню.       — Чё там Вова, — голос старшего застыл над их головами.       Надо же, не услышали, как дверь открылась, не увидели, как вышел. В форме своей военной, в руках бушлат держал, который сразу на плечи Лилии накинул. Карие глаза сразу на Турбо устремили взгляд пытливый, который, как подросток, с поличным пойманный, переносицу поврежденную гематомой подушечками пальцев поглаживал. Говорили, чтобы мотал отсюда подальше — за краской для стен и окон, все же, послал, а не на крыльце курить и прохлаждаться. Тот без слов понял, что ретироваться пора, махнул рукой напоследок, и ловким движением соскочил со ступенек, погружая белые кроссовки, наверняка, вымокшие насквозь, в грязный рыхлый снег.       Лёле тепло стало сразу. Дрожь эта, все тело прошибающая, будто заряд электрический, ушла. Пропала, будто её никогда и не было. Она большим пальцем коробочку открыла, протягивая Вове, а тот покачал головой — не будет.       — Пальто сказал, что попробует поговорить с этим со своим… ментом, — говорит Вова, тянется к её руке и пальцы девичьи окоченевшие в своей ладони греет. — Тебе, скорее всего, тоже придется. Слушай… если тебе еще есть, что сказать, лучше не затягивай. Говори сейчас и прямо.       Дрожь снова прошибает её насквозь, только теперь далеко не от холода. Она пальцы из хватки теплой выпутывает, волосы от лица нервно убирает, в последний раз дымом никотиновым затягиваясь. Фильтр в сугроб рядом с крыльцом падает, догорая, а Лёля губы слегка приоткрывает, будто рыба на суше, будто воздуха на улице стало меньше. Глаза её зеленые наверняка испуганными выглядели, да и в груди что-то неприятно зашевелилось. Не знала она, чего боялась. Не знала, чего ожидать. Она оторвалась от деревянной отделки, посильнее кутаясь в ощутимо большой военный бушлат, на Володю своего тревожно глазела. Будто уйти он может и больше не вернуться никогда.       Лучше не затягивай, говори сейчас и прямо. Легко сказать. А у неё какая-то невидимая тяжесть снова на плечи осела, неподъемная такая, что, казалось, Лилия прямо сейчас у его ног и сложится. В гармошку, как в детских мультиках, и пружинить будет под режущие уши звуки баяна, пока прохожие, тыча пальцами, держаться за животы от гортанного хохота.       Суворов все лицо девичье взглядом прожигал. Сразу понятно было, что скрывала она что-то. Что тайна эта очень беспокоила её.       — Ну, — нетерпеливо подогнал он и тут же пожалел о своей резкости. Лёлька его едва вздрогнула, колыхнулась, глаза еще шире раскрыв.       — Есть мне что сказать, — говорит Лиля, сразу за рукав его хватаясь.       Крепко так, что ткань, в кулачке зажатая, едва ли не затрещала. Она готовилась бежать за ним, умолять не уходить, не оставлять её одну. Даже не смотря на то, что видела, как он относится к малютке Василисе, готовилась сколько угодно бежать. Ведь, с приходом Вовы, со временем, проведенным вместе, она почувствовала, как стало легче. Что дышать она, наконец, смогла полной грудью. Краски вокруг себя видеть яркие. И по утрам просыпалась не с отягощающим переживанием предстоящей ежедневной рутины, а… счастливой? Да, счастливой. Любимой и любящей.       — Давно надо было сказать тебе это, Вов.       Сердце беспокойно заныло в мужской груди. Заметил Вовка, как в уголках глаз её капельки хрустальные появляться начали. Обнять её хотелось, к себе прижать, чтобы спокойнее было. И ей, и ему. Но ноги будто вросли в это небольшое крылечко, а тело парализовало напрочь. Стоял так, не двигаясь, боясь шелохнуться, вслушивался в каждое слово, опасаясь пропустить важное.       — Сначала не хотела говорить. Не хотела, чтобы вообще кто-либо знал об этом. Думала из Казани уехать, жизнью новой зажить, все с листа чистого начать, когда университет окончу. А потом, — сказала она, носом шмыгнув.       От взгляда её Суворову не по себе становилось. Ужасно не по себе. И оттого, что тянула она как-то с ситуацией, её гложущей, в его глазах еще хуже оказывалось. А Лиля видела, как тот в лице менялся, сильнее тиски сжимала пальчиками, умоляюще в глаза его, в два карих омута, глядела. Еще не сказала ничего, а уже такая реакция. Что будет дальше, когда узнает правду? Уйдет, точно уйдет, и плечом не поведет даже. Оставит её на холоде стоять в бушлате, еще пахнувшем его любимым одеколоном, сильным, душащим. Как слезы душащим, горячими струйками вот-вот готовыми политься по бледным щечкам.       — Ты появился. Снова. Тогда уже страшно стало. Не знаю, почему. Подумала, что ответственность такая не нужна тебе будет, уйдешь.       — Какая ответственность, Лёль, ты чего?       — За Васёну ответственность, — нахмурилась она, рукой свободной горячие дорожки утирая. В бушлат соленные слезы впитывая. — Ты помнишь хоть раз, чтобы я отца её упоминала, кроме того случая на кухне? — девушка слегка склонила голову в бок, попытавшись найти в его взгляде ответ на свой вопрос. Только ответ она знала сама. — Нет, не помнишь, потому что больше такого не было. Потому что историю про отца её я выдумала. Отца её настоящего я отгородила от себя, как только узнала, что он к банде уличной себя приписал. Отец её в Афганистан воевать уехал, родину защищать, хотя обещал, что под дулом пистолета не сунется в это пекло. Черт, отец её сейчас напротив меня стоит, Вова. Ты это, — Лёля шмыгнула носом, опустив взгляд себе на носки ботинок. Почувствовала, как темные волосы скрывают её жалкое мокрое лицо от чужого взгляда, как горячая, шершавая ладонь вновь по пальцам длинным проходится, а хватка её на кителе военном ослабевает. — Я наслышана о понятиях этих ваших. Я не дура. Не искала себе никого намеренно, не потому что просто не смогла бы. Потому что я и не хотела. По гроб жизни своей я твоя, была, есть, и буду, Суворов. Хоть что делай, но это так.       Он молчал. Вспоминал, как Маратка в одну ночь упоминал, что видел её периодически, но подходить боялся. В разное время видел, все реже и реже. Действительно, одна была, на дискотеках в доме культуры больше не объявлялась после разрыва. Будто пропала куда, хотя, вроде, жили на одной улице, в одном районе. А недавно совсем, когда Суворов в каморке их затхлой и пыльной на диване отлеживался, поделился одной важной деталью — сравнивал Василису с Вовой, отрывая в закоулках памяти желтоватые фотографии из семейного альбома, где тот еще в пеленках обмотанный, как гусеница какая, из оков вырваться пытался. Да и сам он сходства некоторые находил, сразу отбрасывая подобные мысли назад, потому что малютка возмущаться начинала, топая по полу маленькой ножкой. А теперь все стало ясно… но все равно не укладывалось в голове. Он, получается, папа. Его папа, выходит, дед теперь. Губы Володи дергаются вверх, улыбка разрастается все шире, а затем смех шальной пулей пробивает его насквозь. Лёля взгляд на него непонимающий поднимает, пока смех постепенно перетекает в хохот, почти до слез. Почти истерический припадок. Она щеки снова рукавом вытирает, губы приоткрывая в немом шоке.       — Лёлечка, — наконец, слегка успокоившись, ласково обращается к ней Вова. Смешинки все еще проскакивали между звуков. Руками лицо её обхватывает, горячими губами к ледяной щеке прикасается. Затем к другой. Еще и еще, ощущая соленный привкус на своих губах, неяркую горечь на кончике языка. — Какая ты глупышка у меня. Как ты могла подумать, что я уйду, а? Ну ты чего? Еще и расплакалась. Беда-то какая!       — То есть… — она поджала губы, себя покрепче обхватывая тонкими руками. — То есть, ты принимаешь это? Не будет такого, мол, врешь ты все, не от меня она? Веришь мне?       — Нет повода не верить, Матурым. И убегать даже в мыслях не было. Я ж не ссыкло какое, правильно?       — Правильно, — она слабо улыбается. — Никогда им не был.       Легко. Снова легко, будто за спиной её выросли новые крылья. И стыдно одновременно, за то, что подумала, что Вовка её струсить может. Он локоны её темные, непослушные за ухо убирает, так ласково и трепетно, а потом руку на талию её кладет, ко входу в комиссионку подталкивая. Произносит тихое «пошли, а то будешь потом в кровати лежать и сопли на кулак наматывать», а Лилия хихикает ему в тон, в мыслях своих твердо решив, что все, больше ничего скрывать не намерена.

***

      — Расписаться нам надо, — внезапно выдает Суворов, как-то очень любовно оглядывая чистое, отремонтированное помещение, пока Лилия мялась в пальто на входе, за его спиной.       Только газеты Зима отодрал со стекол не до конца, оконные рамы все еще были пошарпаны, и в комнатке все еще витал едкий запах краски. Зато, стены теперь выглядели красиво, без белесых проплешин, так мозоливших Вове глаза. Андрей с ребятами притащил свой домашний телевизор, на нем лежал видеомагнитофон с торчащим во все стороны ворохом запутанных проводов, с которым так и не смогли разобраться. Прямо у входа, весь пыльный, стоял небольшой комод. На нём — неубранные в коробку кассеты. Ребята начали покидать рисующийся прямо на глазах видеосалон ближе к шести, когда комиссионный магазин уже час как был закрыт. Последними ушли Лампа и Турбо, подобравшие, наконец, место для будущего расписания. И сейчас, когда на часах короткая стрелка показывала уже за семь часов вечера, Владимир решил собраться и покинуть его вместе с ожидающей его Лёлей. Тем более, нужно было забрать Василису из садика. Желательно, конечно, не опаздывая, а то Васька любила устраивать истерики, когда уводили из ясельной группы её самой последней. Таких историй за час он успел наслушаться вдоволь.       И не хотел, чтобы его маленькая принцесса плакала когда-либо.       Лилия нахмурилась, едва сказанное Володей предложение коснулось её ушей. Она даже и предположить не могла, что он настолько быстро решится узаконить их отношения. А он, повернувшись и заметив замешательство в зеленых глазах, только пожал плечами, мол, а чего тянуть?       — Ты чего, Лёль, напряглась-то вся? — засмеялся Суворов, обернувшись и в несколько больших шагов преодолев все расстояние между ними, и слегка потрепал девушку за румяную щечку. — Если хочешь, можем сделать это позже. Ты универ закончишь, а потом уедем куда-нибудь, втроем. Туда, где лучше намного, а? В Абхазию, например, к черному морю. Хочешь?       — Хочу.       — И свадьбу там сыграем, прямо на берегу. Представь только: свежий морской бриз, галька хрустит под ногами, волны шумят. А мы и гости все под навесом сидим, музыку слушаем. Мясом пахнет, на шампурах от жара углей готовящегося. Стол от угощений ломится, — Вовка Лёлю за талию приобнимает, руки на ней сцепляя и девчонку к себе ближе прижимая. — Васёна рядом бегает. А потом гитару терроризирует. И хорошо все у нас.       Улыбка трогает её губы, а сама краснеет, как школьница, прикрывая глаза. Видит, как наяву, все то, что только что описал Суворов. Он в форме своей военной сидит, она рядом в платье чуть выше колен, в волосах короткая, до плеч, невесомая фата колышется. По её сторону отец трезвый, нарядный, по его — Марат со своей Айгуленькой, мачеха да отец. А гости, пацаны с района, рядом кучкуются, как в старые-добрые в круг свой, универсамовский, собираются, под Ласковый май горячо любимый кулаки в темное звездное небо поднимают. Шумно вокруг, да не давит этот шум. Уютный слишком, родной. И все, действительно, хорошо. Спокойно на душе. Умиротворение какое-то с головой захлестывает.       Возвращаться оттуда даже не хочется. Из мыслей. В погруженную в вечер Казань, все еще холодную, сырую, опасную. Вова с силой её оттуда вытягивает, ладони на щеки девичьи положив аккуратно, к губам её прикоснувшись. Руки Лёлькины на плечи ему ложатся, поглаживают ласково, а он пальцами на загривок пробирается, в волосах темных путается. К себе ближе жмет, будто потерять боится, ослабевает хватку, когда перед темнотой закрытых век проносится мысль, что хрустальная она, что сломаться может легко. Его губы её сминают ненастойчиво, он воздух прерывисто втягивает через нос, отстраняясь совсем нехотя. Еще бы пять минут так постоять, время, зараза такая, уже поджимает.       — Заработаем немного и рванем, Матурым, — практически шепотом произносит он, в ладонях все еще девичье лицо удерживая. — Тогда и заживем. Я тебе слово пацана даю.       К детскому саду они подходят, обсуждая будущее. Лёлька взглядом окна обводит, подмечает, что в некоторых уже темно, цепляется за знакомое окошко, в котором фигура воспитательницы мелькает. Опоздали они за разговорами — Васёна, наверняка, осталась последняя. Вот и доводит молоденькую воспитательницу своими воплями, а последняя уже не знает, куда себя деть. Как джентельмен истинный, Володя бегло взбирается по ступенькам на высокое крыльцо и двери прямо перед ней открывает, рукой характерный жест исполняя, а Лилия присаживается в шутливом реверансе. В самом деле, сами еще как дети.       Внутри уже даже ужином не пахнет. Зато слышно, как Васька истошно кричит, аж на первом этаже. Лёля шаг ускоряет, Вова мчится за ней, пропуская веселые детские картинки на стенах. Буквально какую-то минуту спустя они уже оказываются в прихожей меж разноцветных шкафчиков с наклеенными на дверцы картинками и бредут к открытой двери. Лиля выглядывает в группу первая, виновато улыбается, наблюдая, как молодая воспитательница едва ли не за голову хватается, уже не зная, чем бы можно было занять эту малютку. Как-то отвлечь. Прижавшись сзади, выглядывает и Вова.       Василиса сидит посреди коврика, ревет, игрушками разложенными вокруг бросается. Воспитательница их краем глаза замечает и, кажется, вздыхает облегченно. Сразу к малышке подходит, говорит что-то, на дверь указывая, а Васёна всхлипывает, взглядом за родную фигуру цепляясь. Встает сразу, топает к выходу, в рыданиях захлебываясь, за ней девушка бредет, явно недовольная ситуацией. Лёля её сразу руками, как куколку, обхватывает, обнимает, шепчет что-то тихо на ухо, к единственному шкафчику, на дверце которого продолжала висеть шубка, подходит, а Володя губы поджимает.       — Вы, наверно, папа, да? — спрашивает девушка, руки на груди скрестив и на дверной косяк облокотившись.       — Папа, — кивает головой Вова, дернув уголками губ.       Папа. Как непривычно-то.       — Самира Камилевна, — улыбается она, голову на бок склонив.       — Владимир Кириллович, — представляется он, по привычке руку девушке протянув. Слышит смешок тихий, но та руку мужскую, все же, пожимает, глазками карими игриво стреляя.       — Что-то я вас не видела раньше, Владимир Кириллович. На войне были? Не отвечайте, по форме вижу, недавно вернулись. Орденов привезли… повезло с папой таким Васе. Герой-защитник. Как за каменной стеной.       — Самира Камилевна, — начинает он, будто мимо ушей похвалу пропустив. — Вы простите, что задержались. У жены моей работа, сам, вот, постепенно в обычную жизнь вхожу, сами понимаете. Васёна вам, наверно, нервы хорошо потрепала.       — Бросьте, — отмахивается воспитательница. — Почти все дети такие. Я успела привыкнуть.       — Ну и хорошо…       Лилия утирает раскрасневшиеся щечки успокоившейся девочки тыльной стороной ладони, шапку на голову натягивает, два маленьких пушистых хвостика прижимая, да на Вову все косится, с девушкой мило беседующего. Уколы болезненные где-то в груди ощущает, такие же, какие чувствовались, когда он с Надей беседовал, извинения глубочайшие приносил за всех троих, пока младшие виновато в пол глядели, руки по карманам верхней одежды распихав. Ревность — штука поганая, и в Лёльке, к сожалению, её было предостаточно. Чудится всякое: то собеседница улыбнется играючи, то в голосе флирт заметится, то в глазках подтекст какой-то другой промелькнет. И в себе это все держит, ума хватает сцены не устраивать…       … хотя так хочется. Только не нужно это все было.       Тем более тогда, когда он заранее с Самирой прощается, в сушилку огромную за ботиночками лезет, Лёльке показывает, мол, её ли это обувь. И когда та кивает одобрительно, сам принимается малышку обувать, бегло по лицу Васьки взглядом мазать. А та улыбается, ручками маленькими все к его усам тянется снова, отшатываться и уворачиваться от хватки стальной заставляет. Выражение лица его серьезностью пропитывается, когда пальцы парочкой ловких движений бантики завязывают то на одной сапожке, то на другой, а затем улыбка широкая трогает тонкие губы, и он, гуськом, отползает назад, оглядывая свое творение.       — Ну, принцесса, — обращается он к Ваське, снова укутанной донельзя так, что только щечки торчали из-за высокого ворота шубки, руки раскрывает для объятий. А малышке нравится это, соскакивает со скамеечки низкой быстро, бежит, из стороны в сторону переваливаясь. — Домой пошли, да?       — Да! — кивает она, Вову за шею ручками обнимая.

***

      В квартире стало шумно. Василиса визжала и игриво смеялась, носясь из комнаты в комнату, пока Володя изображал из себя кровожадного монстра, устроившего охоту на маленьких ребятишек. Лилия все у плиты стояла, все еще обдумывающая то, что скелетов в её шкафу больше не осталось, лопаткой деревянной ароматный, бурлящий гуляш помешивала. Не верилось ей до сих пор, что тайну свою, как на духу, вывалила на Суворова, а он так просто принял её, сразу же своей Васёну признал. Не верилось в то, что Вова рядом сейчас был, будто тех двух лет, проведенных практически в полном одиночестве, и не было никогда. Не верилось и в то, что он изъявил желание увезти их из Казани и построить полноценную семью.       Она… смогла? Смогла выбить из него, наконец, эту подростковую дурь, эти группировки, пацанские понятия. Ведь, он сделал выбор в пользу них, в пользу своего дома, а не в пользу своих пацанов и улицы, на которой вырос.       Громко звякает полный чайник, приземлившийся на металлическую решетку газовой плиты. Девушка рычажок подачи газа двигает, спичку поджигает, огонек под чайник занося. Форточку приоткрывает, чтобы от духоты избавится, а сама думает, что еще рано говорить о том, что смогла. Они все еще в Казани, Вова все еще в старших Универсама, готовый за своих телом мертвым на промозглый, сырой и холодный асфальт лечь в любой момент.       От страшной картинки, перед глазами вставшей, Василиса её отдирает. В кухню ураганным вихрем влетает, за маму прячется, ногу маленькими ручками обвивая. Хохочет звонко, выглядывая из-за Лёлькиного бедра, а когда замечает хитрые карие глаза, из-за угла выглядывающие, снова лицо свое прячет, прижимается вся, будто слиться с ней хочет.       — Все, хватит, — говорит она, Васёну от себя отлепляя. — Вот пиявка ты, оказывается. Кушать хочешь?       Девочка мотает головой, снова проносясь мимо неё в сторону прихожей. Суворов из-за угла выглядывает, хитрой улыбкой своей свеча. Волосы его русые теперь больше на гнездо были похожи, а сам Вова, будто током ушибленный, выходит из своего укрытия, принюхиваясь к запаху, на кухне стоящему. Такому, что во рту сразу влажно становилось, а в районе желудка сводило неприятными спазмами. Сегодня не ел ничего толком, завтракал только со всеми, от обеда, мачехой предложенного, отмахнулся. Времени не было. А у Лёльки его всегда так вкусно получалось, что хотелось пальцы облизать и добавки попросить.       — А ты…       — Спрашиваешь еще, — перебивает её Вова, на стул приземляясь. — Накладывай, хозяйка.       Когда перед ним стоит тарелка с горячим, ароматным ужином, а Лёлька, наконец, присаживается напротив него, принимаясь за пищу, Вова останавливается. На неё смотрит, за вилку хватаясь.       — Завтра у отца моего юбилей, — говорит, вилкой пюре зачерпывая, и на зубчики острые кусок нежнейшей телятины нанизывая. Еду в рот отправляет, жует, взгляда от девушки не отрывая. Та заинтересованно смотрит на него. — Ты приглашена. Вместе пойдем. Сначала посмотрим, как дела в видеосалоне идут, а потом к нам.       — Ты пригласил или родители твои? — посмеивается Лилия, вилку в сторону откладывая и руки на столе друг на друга складывая, как прилежная первоклассница.       Володька улыбается, взгляд в тарелку опуская. Проглатывает все, чувствуя, как все вкусовые рецепторы буквально взрываются — как настоящий ресторанный повар приготовила, не иначе.       — Вот, ты шутишь, а мне Диляра все уши прожужжала о том, как хочет с тобой увидеться. Отец, я думаю, тоже будет рад твоему присутствию.       — А Васёну что? С собой возьмем? Сразу в лоб им скажешь — принимайте, бабушка и дедушка, внучку вашу. Мачеха твоя в обморок не свалится?       — Завтра и поглядим, — хмыкает он весело, вилкой в кусочек мяса тыкая. — Помнишь, перед отъездом моим, когда Новый год справляли у нас, чё она говорила?       — Про свадьбу что-то, — она щеку ноготками задумчиво чешет. — И детей, по-моему. Так любые посиделки у вас проходили. Такое забыть трудно, знаешь ли.       — Значит, про свадьбу выслушивать придется. Только теперь в двойном размере.