Ретроспекция. Тейт

      Черт…       Красная вспышка ослепила, Тейт чувствовал ее в своей голове. Она отдавала резкой болью, зарождавшейся где-то в груди, а потом резкими волнами топила все тело. Последнее воспоминание — его пальцы, тянущиеся к виску. Он улыбался. Или же нет?       Черт. Он забыл. Забавно.       Он падал в бесконечность красного цвета. Так хотелось смеяться. Или плакать. Смеяться в слезах. Плакать до колик в животе. А Тейт все падал. Терялся и терял. Он устал, глаза начали слипаться, а краски — сгущаться. Однако что-то внутри него все еще упрямилось, пыталось схватиться за малейшую шероховатость сознания.       Черт. Как же больно. Вот бы это прекратилось.       Парень хотел все отпустить. Но одновременно — хотел бороться. Вгрызаться. Довести все до конца. Ведь у него были исключительно благие намерения. Очистить мир от грязи, а новое, белоснежное покрыть самыми яркими красками.       Черт. Вот бы уснуть и проснуться в том самом правильном мире.       Красный, успевший превратиться в ржаво-коричневый стал мигать слишком яркими вспышками воспоминаний. Тейт словно оказался в кинотеатре на самом дерьмовом киносеансе, на который не хотел тратить даже цента.       Черт. Блять. Да хватит…       Детство. Перышки в коробке. Мамин запах и ее холодная рука, запутавшаяся в волосах. Сказки. Соловей и роза. Бургеры и чавканье одноклассников. Заискивания. Смешки. Кругом ложь. Хруст птенчиков под колесами машины. Белый почти неощутимый порошок на подушечках пальцев. Краски — белая и черная. Приход. Кайф. Отходняк. Более тонкая, а оттого острая резь в районе сердца. Зеркало, отражение в нем. Тейт красит свое лицо. Он — клоун. Всегда им был.       Тихий клоун.       Его избегали, потому что он странный. Мама всегда говорила, что Тейт особенный. Он белая ворона? Ему всегда казалось, что если собрать в одной комнате всех «белых ворон», он все равно будет отличаться от них, потому что он альбинос. Ему вслед тихо смеялись, но он все слышал. Однако старался не замечать. Смех был похож на камни. Но он все равно терпел. Потому что нельзя было показывать нутро. Однако Тейту что-то подсказывало, что рано или поздно они узнают. Грязные, испорченные, портящие. Они были всего лишь грязью, раздражающей своим присутствием. Но пятно нужно просто стереть. Обломать пальцы, вырвать глотки с булькающими звуками. Посмеяться самому.       Тейт — другой. Необычный.       У него никогда не было настоящих друзей, кому бы он мог раскрыть душу. Он раскрывал ее самому себе в самом себе. Выливал в себя желчь, пока она не прожгла нутро души и не залилась кровью и гноем. Тейт захлебывался, но каждый день вставал с кровати. Наблюдал и был тихим.       Все вокруг залито красным. Отвратный цвет.       Будь у него палитра, он бы мог все изменить, потому что он все видел и понимал. Тейт — особенный. Однако с ним не разговаривали, избегали. Делились по минимуму. Ведь всем комфортно тонуть.       Яркая вспышка.       Он в школе в своей черно-белой маске, с пушкой в руке. Вершил правосудие. Помогал. А ему кричали: «Монстр». А в голове звучало: «Спаси их, Лэнгдон, ты им нужен». И эти голоса заглушали ноты боли, усиливали агонию счастья и благодарности. Он делал все правильно.       Делал, не задумываясь, что в его палитре лишь красные краски.       А внутри него что-то смеялось и не могло насытиться. Требовало больше. Однако все почему-то прятались. Не хотели ему помогать.       Только кричали. Дураки.       Он не заметил, как все они объединились и занесли над ним раскаленное клеймо. Монстр. Тихие шепотки зарождались в щелях умирающих душ. Тейт не слышал их, слишком наслаждался своим положением. А те крепли, звучали все громче, перерастали в крик, а потом замолкали, оставляя свое эхо. Эхо отражалась от стен мира, доносилась до всех. Кроме него. Он уже был оглушен. Не понимал, что стал болью и историей.       Очередная вспышка. Белая, ослепляющая. Подсказывающая, что конец вот-вот настанет.       Тейт падал. Размышлял, что он успел сделать за свою короткую жизнь. Он никогда не влюблялся. Не знал, что такое любовь. Она казалась ему бессмысленным, безликим процессом. Простым актом, удовлетворением. И не более.       Любовь — это когда понимают твою боль, чувствуют ее. Только кто готов понять и ощутить полностью его горькую рану, которая зияла, влажно блестела и смердела?       Тело Лэнгдона горело. Он чувствовал в районе груди холод свинца. Но тогда почему он не нагревается. Почему холод обжигал его?       Черт. Наконец-то там не пусто.       Тейт Лэнгдон всегда был другим. Местным шутом, чье представление ждали всегда, пусть и с толикой беспокойства. Но теперь все. Он ждал своих аплодисментов. Однако получил лишь четыре стены комнаты, нервный собственный (или нет?) смех и громкий шепот. Из его тела текла та самая краска, которую он ведрами разливал в душе, а потом в школе. Он почему-то почувствовал засохшую на лице краску, что не отмылась.       Черт. Еще и мылом от лица пахло. Тошнотворно.       А если мыло не способно вывести любую грязь, разве могут это сделать его кисточки? Однако Тейт был убежден — да. Его краски — лучшие. Без сомнения. Пока никто не переубедил в обратном.       Да и не пытался.       А Тейт верил. Знал. Улыбался. Плакал. Смеялся. И падал. Заклейменный. Он был уверен, что не зря. Что это заставит наконец всех задуматься. И делать планету чище. Избавится от грязи (и он не подозревал, что по мнению общества, мир только что избавился от самого черного пятна). Краски сгущались. Вспышек становилось все меньше и меньше.       Больше не пахло сгоревшим телом, кровью и мылом. Не пахло чистотой.       Все притуплялось, затихало. Тейт почему-то упрямо постарался зацепиться еще за что-нибудь. Ему показалось, что на периферии зазвенел бьющимся стеклом голос Констанс.       Нет. Ему показалось.       Он не хотел умирать, но надеялся, что не вырос из своего выходного костюма, а ботинки, спрятанные в коробку, были начищены, что в них можно было увидеть его пустое выражение лица. Его пустой маски, которая натянулась настолько сильно, что треснула, обнажая все темное. Все слабело и тихо звенело.       Он устал.       Тейт не заметил, как в глубине его черноты сжималось калачиком что-то дикое. Оно было мягким, как котенок. А значит безопасным. Им нужно поспать. Ему говорили, что он плохой. Но ведь это не так. Или нет? Больше похоже на клевету, однако теперь все равно.       Монстры всегда смиряются со своим положением.       Тейт падал. Красные краски меркли, обволакивали совсем еще молодого юношу холодной темнотой, которую он так ждал. О, если бы он знал, что так будет, давно бы так поступил… Ну либо разорвал себя на куски. Кто же мог представить, что все закончится так… тускло?..       Больше не будет горячо и влажно.       Он знал.       Больше не будет больно.       Ни физически, ни душевно.       Больше не будет пусто.       Ведь нет ничего более полного, чем пустота.       Больше никак не будет.       Тейт умер один.       Да и хуй с ним.