Часть 6.

      Он узнал этот голос буквально по тембру. Мягкому, текучему словно полноводная река.       Он знал его лучше, чем что-либо другое на свете, будто впитал его в себя с молоком матери. Вдохнул глубоко внутрь с первым младенческим криком.       Ничто другое в мире не было ему так хорошо знакомо, как этот вездесущий голос. И когда Кащей открыл глаза, поначалу ему казалось, будто бы он всё ещё спит. Легко балансирует на грани подкрадывающегося из-за угла сна и пробужденной суровой реальности. Он сморгнул и лицо его приобрело немного глуповатое недоверчивое выражение.       Заискивающий взгляд сам нашёл застывшую в страшащем безмолвии хрупкую фигуру в тёмном ореоле сгущающейся полутьмы. - Җаным минем? - неверяще просипел мужской голос, а трепещущее девичье сердце внезапно упало куда-то вниз, разбиваясь на миллиарды осколков у самых ног. Когда-то давно он называл её именно так, а она уже почти успела забыть каким ласковым может быть этот хрипящий, насквозь прокуренный голос.

Для него её присутствие здесь - это мираж, возникший в пустыне их избитых переплетённых дорог. Марево и заблуждение. Спустившаяся на землю с первым снегом иллюзия. Всё это - бессмысленный дрейф в замкнутом океане, сотканным из пустоты.

      Он возник перед ней внезапно - уставший и растрёпанный, выглядевший так, будто не спал тысячу лет.       Сквозь плотный алкоголь и сигаретный дым от его кожи веяло чем-то до боли родным и знакомым. Так пахло в уютных семейных домах полных счастья, тепла и трепетной нежности. Так пахло материнское платье или нежные отцовские поцелуи. Это был запах настоящего дома. Того самого, возвращение в который - самая большая радость в жизни. Дома, в котором тебя точно любят и ждут. Аромат когда-то давно бесследно утерянной, но так вновь и не приобретенной семьи.       В его глазах искрились мерцающие загадочным звёздным светом танцующие отблески, источаемые распаленным сердечным жаром и Юля бездумно пархала на этот манящий обжигающий крылья свет, словно испуганно мечущийся в кромешной полночной темноте безобидный мотылëк.       Руки сами взмыли вверх. Сжимая волнительно вспотевшими ладонями ткань его старой заношенной майки, Сафина подставляла его гневно полыхающему огню свои только-только прорезавшиеся и ещё совсем неокрепшие крылья, самовольно отдаваясь на волю судьбы и несчастного случая. Она с замиранием сердца наблюдала за тем, как он медленно, будто бы дразня склоняется к ней, равняясь лицом к лицу, все так же безотрывно глядя в широко распахнутые девичьи глаза и за тем, как на полных упрямых губах играют свои подлые искусные игры маленькие чертята, завлекающие, так и манящие прикоснуться.       Она слышала лишь оглушающий стук собственного сердца, шумно и гулко бьющегося о тугие кольца грудной клетки в надежде разрушить удерживающую столь длительное время естественную клетку и вырваться прочь. Когда-то давно Юля продала свою душу дьяволу, танцующему в мягкой густой пучине этих чайных глаз и после, в глубине души ни разу не пожалела об этом. К чему была ей теперь эта глупая израненная душа? - Мое сердце вернулось ко мне? - Его вопрос заставил её замереть, ошеломленным взглядом упереться в чужое застланное черными бликами лицо. - Моя душа вернулась домой?       Чужие ладони заскользили по волосам, легко зацепляя и сбрасывая на грязный пол её тёплую шапку. Сафина задыхалась. Томные и тягучие, будто сахарный мед воспоминания острыми иглами врезались в мозг, проникая в него, испуская в него свой заранее уготовленный яд, отравляя всё изнутри. Юля безмолвно плакала, пока перед мутным от неконтролируемо текущих по холодным щекам слез, проносились столь удивительно яркие картины из прошлого. Они словно зеркало охотно отражали её прошлую обыденную реальность, намеренно искажая память и нынешнее восприятие окружающего мира.       Юле хотелось кричать, но громкий отчаянный возглас яростно и нетерпеливо клокотал в горящей предательским пламенем груди, не позволяя издать ей ни единого лишнего звука. Голова её непроизвольно запрокинулась далеко назад, ровно так, чтобы больно удариться затылком, а после - упереться им же в холодную каменную стену. На пол осыпалась болотная, отходящая от поверхности краска, застревая в сплетённых в косу волосах.

Пути отступления перекрыты, оковы Кащея стянули белёсые руки в тиски.

      Шанса остаться в живых не остаётся и надежда на светлое будущее со смиренным стоном дотлевает где-то в углу этих некогда полуразрушенных величественных залов.       Чужая жилистая рука с так хорошо знакомыми до мельчайших деталей пальцами осторожно исследует бледное лицо, плавно и неспешно опускаясь вниз, чтобы в следующее мгновение осторожно, почти лениво сжаться на её горле, почувствовать яро пульсирующую артерию под тонкой кожей, вдавить тело в толстую непреодолимую преграду за спиной.       В голове у Юли стоял непривычный пугающий гул. Заданный ей вопрос рыскающим эхом метался по голове, шумно отражаясь от хрупких стен раздраженной черепной коробки.       Девушка смотрела Кащею в глаза не отрываясь. Её тянуло к нему словно магнитом и вырвать из себя умирающее от этой безумной любви к нему сердце все никак не получалось. Юля уже готова была упасть ниц. Преклонить перед ним колени. Одного только слова - мягкого, не требовательного было достаточно, чтобы она будто бездомный котенок готова была доверчиво и наивно потянуться к кормящей руке. - Счастлива ли ты вновь оказаться здесь, Җаным минем, скажи мне? - его голос был привычно низок и мягок. Хватка на горле ощутимо слабела, позволяя прохладному и пыльному как её собственные испещренные важными дорожками щеки воздуху агрессивными ритмичными толчками проникать в жаждущие кислорода лёгкие.       Юля поддавалась этому змеиному гипнозу, бездумно закрывала зудящие глаза, ощущая, как крепкое мужское тело вжималось в её - надломленное, покалеченное, но все ещё жадно молящее о ласке и долгожданном тепле.       Обострившиеся до своего максимального предела чувства передавали тщательно отобранную информацию прямиком в мозг, посылая безвольно повисшему в полупустующем пространстве телу сигналы о необходимости принятия попыток самосохранения. Сафина почти по-звериному принюхивалась. Тонкие крылья женских ноздрей трепетали, шумно втягивая в себя загрязнённые ароматы, царящие в квартире и едва ли не всесильного существа, в чьей ловушке она по собственной воле оказалась.       Юля скользит руками по широкой напряжённой спине. Задевает подрагивающими пальцами извечно загорелую кожу. Касается темной макушкой кончика курносого носа и утыкается раскрасневшимся лицом в могучую шею. От Паши веет её беззаботным детством. В это мгновение она ярко ощущает этот терпкий непередаваемый вкус безграничного счастья на самом кончике языка.

Горький и сладкий одновременно.

      Девушка жадно облизала обветренные и нещадно искусанные в очередном приступе волнения губы. Мелкие порозовевшие малиново-алые раны ощутимо ссаднило от этой внезапной естественной влаги.       Кащей мог бы легко оборвать эту слабую линию жизни. Всего лишь одну из множества тех бесконечных тысяч, которых угораздило трусливо выжить, но он все ещё помнил её неумелые детские танцы и задорный смех, когда она бездумно кружила вокруг него словно порхающий в полумраке мотылёк.       Он помнил тепло её крепких объятий - невинных и доверчивых. Помнил тяжесть её ног на своих ногах, когда она ловко запрыгнув на носки его обуви заговорчески смеялась, исподлобья сверкая ведьминскими глазами, безмолвно прося его начать их традиционный медленный вальс.       Он помнил её слезы. Их мироточескую силу и власть. И теперь явственно ощущал их прямо сейчас на своих огрубевших ладонях, которыми когда-то давно, в её детстве стирал эти драгоценные влажные дорожки. Он помнил её испуганное лицо, когда встретил её снова спустя столько лет и помнил то, как под огромными когтистыми пальцами непривычно трусливо дрожали её губы.       Кащей помнил все: её прежнюю комнату, царящий в ней запах книг и распахнутого окна, за которым лил беспристанный дождь. Помнил цвет всех её глупых цветочных платьев, искрящихся наивной пëстростью и глуповатой пошлостью. Все это было живо в нем по сей день и эти воспоминания тяжёлым неподъемным грузом висели на мёртвом сердце. Это было тем, что всё это время сдерживало его руку, не позволяя нанести усатому сопернику последний смертельный удар.       Они неподвижно стояли, совсем как в детстве доверчиво прижавшись друг к другу, а за окном всё так же смиренно падал и кружился в сонном танце сияющий в лунном отблеске снег.