Часть 9.

      Когда же всё это началось? Кащей отчего-то на редкость рассеяно пропустил момент своего собственного падения.       Должно быть, погрешное начало брало истоки с тех пор, как Адидас-старший спустя несколько лет вновь переступил порог их запыленного хламовника, укрытого от чужих глаз, словно подземная кроличья нора. Стоило непрошенному вояке снова здесь объявиться, как тщательно выстраиваемый им карточный домик тут же рухнул.       Поначалу, Кащей его даже не заметил. Не учуял в воздухе присутствие новоприбывшего чужака. Только лишь после того, как раздались радостные вскрики собравшихся в полутьме тренировочного зала пацанов, Кащей осознал, что что-то уже идёт не так, как обычно.       Первым закричал Турбо. Он чётко услышал его громкий радостный вопль. А когда глава "универсамовских" поднялся со своей скрипящей от старости грязной лежанки и вышел на тусклый бледно-жёлтый свет, то заметил невысокую фигуру, приветственно пожимающую каждому присутствующему руку.

Бравый солдат, постоявший за честь Родины, облачённый в военную форму.

      Знакомые светлые патлы по старой традиции были приглажены на затылке, а белесая чёлка непослушным вихрем вздымалась вверх и пшеничная шевелюра пускала по тонким нитям отливы неярких отблесков, танцующих во мраке. Тёмно-серый воротник был слегка расстегнут, придавая образу свойственную Адидасу небрежность. - С возвращением! - подал голос Кащей, твердо ступая вперёд, с вальяжно зажатой между зубов сигаретой. Звук собственного голоса показался ему почти неразборчивым и чужим. Он бегло продвигался дальше, внимательно наблюдая за тем, как окружившая точно стая слетевшихся ворон, вьющаяся вокруг вернувшегося бойца толпа, почти синхронно оборачивается к замеревшему позади старшему, меняясь в лице и степенно расходится в стороны, открывая Кащею путь к заветной цели.       Поблëскивая начищенными до блеска сапогами, Адидас делает смелый широкий шаг вперёд, навстречу безобидно вытянутой руке и крепко сжимает её, как и полагается настоящему пацану. Кащей оглядывает его, колко цепляется за стоящую рядом фигуру глазами, прежде чем обхватить чужую длинную шею и ненадолго прижать к себе в знак немого приветствия.

В дань былой дружбе, тающей между ними.

- Нифига ты поздоровел на казённых харчах. - выдаёт с насмешкой Кащей, наблюдая, как тёмные глаза Адидаса отдают недовольный ответный отклик. А затем с издёвкой специально добавляет: - Рожа автоматная. - Да-а, есть такое. - Адидас знающе принимает правила этой игры, охотно и глупо вступая в искрящийся неприкрытой усмешкой диалог. Он растягивает тонкие усатые губы в неком подобии улыбки, задумчиво и оценивающе разглядывая Кащея сверху вниз.       Теперь он тоже изменился. Оба они не похожи на тех детей, какими были раньше. За время личного отсутствия бывшего старшака, Кащей тоже заметно возмужал и вытянулся в росте. Облачился в сплошь чёрное, как и сама его проклятая душа одеяние.

Кащей занял место, которое ему не принадлежало по праву.

      Узнаваемым в нём оставалось теперь только одно - хитрый прищур недобрых глаз и вьющиеся смертоносными змеями каштановые кудри.       Кащей подносит нагретую в ладонях бутылку пива ко рту. В свободной левой руке преспокойно плачет серым дымком тлеющая сигарета. В небольшом затхлом помещении тяжело и жарко и ехидное кащеево лицо отдаёт потной влагой. - Ну че ты, какие планы? Чем дальше заниматься собираешься? - скрипит голос Кащея и Володя почти верит в его сочащееся ядом неискреннее добродушие. - Да поглядим, - просто отвечает вернувшийся, а затем, заходя издалека добавляет: - смотрю, у вас здесь за два года сильно поменялось всё. - Да ладно?! - неверяще восклицает универсамовский авторитет, шутовски топчась на месте и любопытно озираясь, точно видит все окружающие элементы их общесозданного быта впервые, неровно двигая кудрявой головой в стороны, точно напыщенный индюк. - А чë поменялось? - Ну как чë? Раньше-то своих пацанов западло было обувать. А теперь, вон гляжу, мамку пацана раздели. - Какого пацана? - Кащей театрально осматривает толпу. - А ты иди сюда, иди. - из кучи людей появляется знакомая вязаная шапка и несмелые голубые глаза. - А, ты что ли? - проблеск узнавания поселяется в хищных глазах. - А че ты сразу не сказал, что это твоя мамка? - выдыхает Кащей скопившийся во рту дым, делая резкий выпад вперед. - Чë, на ней написано что ли? - Ну, теперь знаешь. - осуждающе отвечает боец. - Некрасиво как-то вышло, Кащей. Надо решить ситуацию.       У авторитета жемовато и возбуждено блестят глаза и когда он вновь подаёт голос, то тембр его становится на порядок ниже и глубже. Он хочет казаться убедительнее, чем есть на самом деле. - А что ты мне предъявляешь-то, а? - полные губы растягиваются в уже выученной наизусть усмешке. - Ты лучше вон, своему брату родному предъяви.       Загорелая рука с извечной сигаретой указывает куда-то ему за спину. Сердце Вовы вдруг с протяжным эхом падает далеко, в самый низ, разбиваясь противным стозвоном стеклянных осколков. Он оборачивается, выискивая знакомое хмурое лицо, с приобретенной виноватой гримасой. А Кащей всё не унимается. - Вместе же сработали, а?       Марат не смотрит по сторонам и ему нет дела до множества обращённых к нему глаз. Он видит перед собой только стылый лёд в глазах Пальто, медленно осознающего суть происходящего. Он хочет ему так много сказать, объяснить, но времени нет и ситуация далеко не та. Изливать душу Адидас-младший при всех не намерен.       Володя оборачивается к младшему брату. Марат тушуется и мнётся словно провинившийся ребёнок. Этот заметно побледневший лик на краткий миг возвращает Володю в далёкое детство, когда Марат шкодничал и в приступе охватившего баловства разбил дорогую мамину вазу. Тогда Вова с лёгкостью спас его, взяв вину на себя. А теперь? Что он может поставить им всем в противовес? - Я говорил, что это нашего пацана мамка, - неуверенно выпаливает младший Суворов, натыкаясь на светящегося усталой поддержкой взор брата. - А, - будто только этого и ждал пыхтит Кащей, распаленно дыша в светлый затылок. - А то, что ты пацанам насвистел, ты своему брату не пояснил, нет? Сказал он про маму. Марат опускает глаза в пол, выискивая на нём мелкие трещинки, напоминающие неразборчивый рисунок.       Половина злого лица Кащея утопает во тьме, отбрасываемой тенью Адидаса-старшего. Кудрявый возвышается над беззащитно оголенной шеей, разбрасывая из обозленных глаз яростные молнии.       Володя становится за брата горой, по старой привычке готовясь обороняться. Он знает Кащея лучше, чем свои пять пальцев.

Знает и боится.

- То, что ты про маму сказал - ты большой молодец. Чë ты думаешь, мы не понимаем, что это святое? - старшак оглядывается на замеревших позади прихвостней, в поисках не озвученной поддержки. - Но если она сотку слила, то что мне делать? У пацанов её забирать, а?! А если это нагрев? И как прикажете мне возвращать деньги?!       Кажется, будто стены дрожат от этого хриплого крика. Кащей мечется словно уж на сковородке и Володя с лёгкостью вспоминает всю эту гнилую натуру. Он равнодушно наблюдает за тем, как из Кащеего рта выпрыгивают точно мерзкие болотные лягушки обвиняющие слова. - Вот в следующем розыгрыше я бы половину бабок ей обратно проиграл, если бы не твой фраер, который ментов привел. - Я никого не приводил! - настаивает на своём Марат. - Как не приводил, если ты кричал:"Менты! Менты!" Оконовец, блять. Где твоя повязка?!       Вова с трудном успевает среагировать на резкий выброс тощего длинного тела, с матерным криком бросившегося на стоящего позади Марата. - Я сказал: успокоился. Ты че, на рынке что-ли? - в свой толчок он вкладывает всю охватившую тело злость. И страха. Он не знает этого пацана, не знает что тот может выкинуть. Но этого знать и не нужно. - Вов, успокойся. - почти мирно хрипит Кащей. Чужая ладонь упирается ему в грудь, осторожно удерживая на безопасном расстоянии. - Чет ты не с того начал, братец. Только вернулся, сразу начал что-то предъявлять старшим. Может сходишь домой, к родным, кашки поёшь, сил наберёшься? - Разберусь. - недовольно бубнит Володя, не задевая Кащея в ответ. Ему есть куда вернуться. У него есть те, кто его ждали и ждут. А вот Кащей совсем один здесь. И собравшаяся вокруг шайка никогда не заменит ему утерянную семью. Он и сам знает всё это. Знает и ненавидит.

Молчит.

- Разберёшься? - едва не хохочет Кащей, задумчиво втягиваясь сигаретой. В глазах его уже масляно блистает подлая задумка, которую он тут же приводит в исполнение. Кащей знает, на какие кнопки давить, за какие ниточки тянуть сломанную куклу, чтобы привести её в хромое движение. И Вова соглашается на предложенную авантюру с полным осознанием того, что победить ему в этой бойне не суждено. Он понимает, но всё равно истощено выдаёт: - Мне удобно, давай.       И Кащей довольно верещит на всю округу, подначивая толпу, ждущую хлеба и зрелищ. Неудержимый гомон и ор смешивается в голове точно в походном казане, поставленном на угли.       Уже на середине импровизированного боя Вове становится тяжело дышать. А следующий за недолгим промедлением удар, выбивает из тела последние остатки осевшего в лёгких затхлого воздуха. Получая очередной сокрушительный удар, Володя замечает в гогочущей стае удовлетворëнного Кащея, который точно облезлый коршун выжидает нужный момент, чтобы доказать всем собравшимся, что теперь Адидас ничего не стоит. Будто бы он пыль на чьих-то ботинках. Кащей показывает и поучает Володю тому, что всё былое окончательно кануло в лету.

Их самовозведëнного идола здесь больше нет.

      Кащей легко перелезает через тугие канатные верёвки, почти дружелюбно цепляется за его шею. Ему вполне достаточно того, что он уже успел увидеть. Кащей понимает, что Володя ему пока не соперник.       Сидя на покрывшихся льдом и снегом ступеньках чёрного входа, Суворов задумчиво дымит сигаретой, наблюдая, как сизый крылатый пар рывками вырывается из приоткрытого рта и поднимаясь всë выше, бесследно теряется в студëном воздухе.       Благородные поступки несут за собой разные последствия. Порой, совершенно неожиданно для тебя самого. Недаром в народе говорят - не делай добра, не получишь... - Ну и как оно? - Вова оборачивается на чей-то хриплый зов, мгновенно натыкаясь на до жути довольное помятое лицо.       Кащей стоит в своей до смешного легурной дублëнке и длинные края её безвольно болтаются от осторожно поддувающего ветерка. Из слегка курносого, не раз битого до крови и страшного хруста носа вырываются белые облачка, но кажется, будто прислонившийся к косяку чёрного входа Кащей не обращает на это никакого внимания. Тёмные, полные озорного плутовства глаза мерцают в тусклом и неясном свете бьющегося с грузными облаками солнца и пришедший тянет в стороны обветренные губы, обнажая ряд крупных зубов с прощелинами. - Как оно что? - глупо переспрашивает Володя, заторможено хлопая глазами.       Кащей откровенно хохочет, закидывая тяжёлую от всевозможного выпитого пойла голову назад. - Ну и чудак же ты, морда автоматная. Что, так усиленно воевал, что все последние мозги отшибло?       Вова затягивается сигаретой от охватившей злости сильнее, чем планировал. Тяжёлый дым толчками поступает в легкие, скручивая и перекрывая путь к нормальному дыханию. - Там цирка было мало, теперь пришёл сюда устраивать свой балаган? - Володя прикрывает слезящиеся глаза, крепко сжимая пальцами тонкую переносицу. - Только здесь нет твоих зрителей. Забыл? - А чë это? - Кащей совершает мягкий перекат с пяток на носок. Улыбка всё не сходит с ехидного лица и руки он держит сомкнутыми за спиной. Вова неосознанно напрягается. - Вроде бы ты припёрся сюда, начав кидать непонятные предъявы. Скажешь, не так было? - Не так! - Адидас старший вскакивает на ноги так резко, что на краткое мгновение Кащей удивляется и перестаёт вести себя по-клоунски. Вова цепляется за чужую одежду, крепко сжимая зудящие болью и злостью кулаки. Потëртая кожа дубленки набатом скрипит под этим разозленным натиском и Адидас как можно сильнее встряхивает неродивое напряжённое тело напротив. - А воевали мы там и за таких как ты в том числе. - Да ладно? - Кащей пучит рыбьи глаза и кричит на нахальную рожу. Вова гудит и ломается под напором ядовитой агрессии и злости, когда старшак подливая масло в огонь добавляет: - У тебя сейчас пар из ушей повалит. Вова встряхивает его ещё сильнее и даже желает продолжения, но узкая мужская ладонь вцепляется ему прямиком в горло. - А ты давно таким борзым-то стал, а, Вовчик? - от былого шутливого Кащея не остаётся ни следа. Теперь он кажется абсолютно серьёзным и собранным. Кофейный взгляд отливает сталью и завьюженным холодом. - Да и не просил тебя вроде никто за всех нас воевать. Кому ты тут в уши льёшь свою тупую истину, брат? Мы же оба знаем, что если бы ты захотел, тебя бы папаня отмазал.       Володя не сдерживается, с размаха опрокидывая высокую фигуру наземь. - Хрен ты, усатый! - гневно разлетается по всей округе, вспугивая жалко ютящихся на тоненьких веточках птиц.       Стылый снег забивается под сдëрнутую гимнастерку, уличив момент, Кащей тычит им прямо в лицо. Они истошно бьют друг друга наотмашь, не разбирая дороги, бесхозной бочкой катятся вдоль по огороженной покосившимся забором территории. Град сильных безрассудных ударов выбивает из сцепленных в агонии тел теплющуюся в глубине жизнь и горячая багровая кровь скоротечно окрашивает пушистое белоснежное покрывало в темно-алый.       Вова хлещет его и Кащей всегда чëтко и выверено ударяет в ответ. Адидас бичует некогда закадычного друга, вкладывая всю ту детскую ненависть и злость, которую он испытывал тогда, как Паша его внезапно оставил. Володя махом взбирается сверху и стегает не глядя.

Удар за ударом.

Почти наугад.

      И пальцам становится влажно и сыро.       Они бьются до тех пор, пока оба не оказываются охрипшими и обессиленными. Отброшенными друг от друга на дальнее расстояние собственными пинками и сбитыми кулаками. Кащей смеётся и захлёбывается собственной кровью, безвольно зарываясь озябшими пальцами в пучину мельтешащего снега. Его загорелое лицо заплывает фиолетовыми кровоподтеками, а Вова уже почти ничего не видит левым подбитым глазом.       Отчего-то Адидасу внезапно мерещатся тёмные длинные волосы с белыми детскими бантами, лёгкий ворох колокольчика девичьей юбки ласково обдувает саднящее от скулящей боли лицо. В ушах звенит и эта мелодия напоминает ему о том, как громко и заунывно может напевать свою летнюю песню крошечный велосипедный колокольчик.       А снег всë кружит и кружит в промозглом уличном воздухе, оседая на покрытую почву, даже не подозревая о том, сколько боли и крови таится в этой проклятой могильной земле.