Часть 11.

      Юля мерно и аккуратно скользила навстречу своей носатой подружке, которая терпеливо ждала её на утреннем морозе вот уже несколько минут. Кащей, укрывшись в тени соседнего подъезда внимательно следил за этой хрупкой фигуркой, в недорогом стареньком пальто, которое, казалось, почтительно досталось ей ещё от собственной матери.       Большие серые глаза были совсем сонными и нерешительно поблëскивали от радости долгожданной встречи с местной девчонкой и разогнавшись по скользкому льду, Сафина рухнула в дружелюбно распахнутые чужие объятия. Глядя друг на друга они что-то весело ворковали и активно обсуждали, вцепившись руками в локти, спешно удалялись в сторону университета.       Кащей жадно вгрызался в худенькую, чуть ссутуленную спину, делая очередную крепкую затяжку до тех пор, пока обе девушки не скрылись из вида.       Он абсолютно точно знал, какого это - влюбляться в человека сильнее и сильнее с каждым днем. Без остатка, без надежды на отдачу. Иногда, в далеко прошлом, ему всерьёз казалось, будто бы любить Юлю еще больше уже попросту невозможно, однако, его сердце и трепет, что вызывала в нем эта девчушка не знали разумных границ.       Паша просто был счастлив и восхищëн наблюдать за тем, как Юля часто хмурится, нервно оглядывается по сторонам, неосознанно поправляет волосы когда сильно волнуется, улыбается, ходит, просто дышит - все это было так ему безмерно знакомо и дорого, что даже медленно черствеющее сердце сжималось в тиски.       Он уже и не помнил, когда с ним это началось. Просто однажды проснулся с этой мыслью, с этим священным пониманием и с тех пор, засыпал и просыпался в обнимку с любимым образом некогда лучшей подруги.       Его сердце разрывалось от нежности к ней, где-то в глубине натужно билось и стонало. Эта пучина тянула его вниз, втягивая всё глубже и глубже незаметно и едва ощутимо.       Лучшие друзья не любят так. Не желают друг друга так грязно и страстно, как желал ее он. Но Юля со свойственной ей невыносимой упрямостью несмотря на все его пожирающие собственнические взгляды свято твердила и верила в то, что они - лучшие друзья родом из далекого детства. Он ненавидел ее за это ровно настолько, насколько вообще мог, но все же продолжал тихо любить несмотря ни на что.

Она бы не одобрила.

      Не поняла бы и не приняла бы подобных оскорбительных чувств. А потерять ее так легко тогда он не мог. Вернее, думал, что не мог. И оставалось только смотреть издалека, не приближаться ближе допустимого для настоящих друзей, кусать локти, понимая, что с каждым днем угроза расстаться со своей ожившей мечтой, отдалиться становится все более отчетливой, реальной. Открывая глаза каждое утро, он боялся, что сегодня Сафина внезапно для них обоих влюбится, уйдет, окунувшись в свои эмоции с головой и Паша останется один на один со своей пожирающей пустотой.       Паша знал, что значит не сметь прикоснуться так, как того просит душа и тело. Он как никто другой знал, что значит для него идеальность, ибо она ежедневно находилась рядом с ним - во плоти и крови.

Настоящая.

      И все эти долгие годы, эта погрешная одержимость томилась и зрела в глубине чёрного кащеева сердца. Спустя столько лет, Юля всë так же оставалась огромным потерявшимся пазлом всей его скудной жизни.       Сплюнув, мужчина огляделся вокруг. Знакомые серые просторы окружали загроможденное однотипными домами пространство. Сколько счастливых детских часов он провёл здесь когда-то давно?

      Но несчастливых всё же было куда больше.

      Он запустил руки в карманы, где тяжёлым грузом отляживался забытый Богом ключ.       Тяжелые ноги сами понесли его прочь. Он следовал выше и выше, через огромный заснеженный парк, торопился куда-то в знакомые дебри, пролетая по улицам едва уловимо, словно восставший из могилы мертвец. Чужая обветшалая дверь натужно скрипнула и нехотя отворилась. Тонкая полоса приглушенного света источаемого старой вспыхнувшей зажигалки проворно выбежала вперед и воровски пробравшись в комнату, затерялась где-то под аккуратно застеленной кроватью. Ни разу никем не тронутой после.       Его не было в этой комнате целую вечность. Никто не знал и даже не догадывался, но бесконечно долгие годы он жутко боялся зайти сюда, а здесь всë осталось по-прежнему.       На краткое мгновение тонкое обоняние мужчины уловило резкие, уже давно несуществующие нотки некогда любимого старшим братом одеколона. Стойкий запах духов уже давно выветрился из запертых пределов комнаты, проворно просочился сквозь образовавшиеся со времен постройки дома щели и испарился в глубине витиеватых молчаливых коридоров.       Он осторожно вошёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Кащею вдруг показалось, будто бы сейчас он здесь не один. Будто бы Костя все еще здесь - безмятежно спит на своем месте, втягивая носом этот сгустившийся комнатный воздух глубоко в легкие и услышав незапланированное вторжение чужака на свою территорию, вот-вот проснется и шутливо насупившись, прикажет своему любопытному младшему брату как можно скорее убраться вон. И тогда Паша как обычно открыто улыбнется и окаменевший лед, сковываюший его гадкую душу, наконец, отпустит, растает, превратясь в мерцающую лужицу слез на достчатом полу. Но в комнате оглушающе пусто и кроме него самого здесь уже давным-давно никого нет.       Прилежно стянув с себя обувь, он вдруг осознал, что здесь было невыносимо дышать. Словно кто-то подлый подкрался сзади и намертво вцепившись, теперь душил его, пытаясь сломить ему жилистую шею.       Тихий скрип покрытых толстым слоем пыли половиц следовал за ним по пятам точно крошечные песчаные змеи. С силой открыв наглухо запертое окно, он отрешённо наблюдал, как тяжелые шторы вместе со светло-молочным легким тюлем игриво всколыхнулись, подталкиваемый порывами разыгравшегося зимнего ветра, размашисто влетевшего во внутрь и столкнувшись с его ногами, глупо запутавшегося в них.       Своенравно ворвавшийся ветер настиг крепко зажатую в пальцах зажигалку и горящий огонь пугливо затрепетал. На стенах загадочно затанцевали свой демонический танец шаловливые тени.       Посреди комнаты одиноко стояло мягкое кресло: кривые пузатые ножки, широкая немного вогнутая спинка, отделанная приятной зеленой обивкой. Костя любил проводить в нем свои бесконечно долгие вечера, вооружившись книгами и крепким обжигающим чаем.

Он никогда не пил спиртное.

      Напротив, всегда порицал выпивающих и уж тем более - глубоко пьющих людей, считая их окончательно и бесповоротно потерянными для общества.       "Алкоголь хуже смерти" - постоянно твердил он Паше и на какое-то время, мальчишка, вкушающий мудрый совет, действительно верил, что никогда не станет к этой отраве прикасаться.       Они оба слишком хорошо помнили то, с чем им пришлось столкнуться в далеком прошлом из-за спиртного. Главная ошибка всех этих желаний заключалась прежде всего в том, что пьющие люди в полной мере не понимают, что употребляя, они отравляют жизнь не только себе, но и своим близким, которым деться некуда и которым приходится терпеть. Старший брат всегда считал это верхом лицемерия и эгоизма. Он глубоко ненавидел таких людей.

Ненавидел их отца.

      А теперь? Чтобы он сказал теперь, узнав, кем стал его любимый младший, потерявший всё?       Был бы он им разочарован так, как однажды разочаровался в отце?       Удобно разместившись в братском кресле, Кащей почти впал в манящую полудрему. Под его тонкими подëргивающимися веками оживали давние знакомые образы. Он помнил, как будучи еще совсем юными, они жили здесь. Стены повсюду украшали счастливые фотографии их общего прошлого, где ещё совсем маленькими детьми они играли и резвились, подставляя солнцу загоревшие тела.       Старший брат повторил судьбу их матери - он умер тоскливо и тихо, в слишком юном для этого возрасте, по собственной отважной глупости, спасая другого, утонув в буйной речной воде. И вот теперь, после всего произошедшего, Костя едва заметно примостился в единственной портретной фотографии, бессловно взирая с захламленной полки на своего покинутого всеми брата.       Прикрыв глаза, Кащей улыбнулся. - Должно быть, тебе было одиноко здесь, - сказал он в пустоту. - Ты прав, мне стоило чаще навещать тебя но... уверен, ты на меня не сильно злишься. Ты всегда умел прощать, в отличие от меня.       Кащей склонил голову, почти неохотно порылся во внутреннем кармане пиджака, извлекая на ощупь из его глубоких недр бутылку дешёвой водки. Бесцветная огненная жидкость мягко и глухо колыхалась в стеклянном сосуде, лаская отчаянно жаждущий слух.       На мгновение главарь универсама замешкался, поднял взгляд, столкнувшись с осуждающим взглядом брата и сухо сглотнув, извиняющеся улыбнулся и убрал бутылку на прежнее место. - Ты прав, мне не стоит этого делать. Во всяком случае, не сейчас. Не с тобой. Но я так устал, брат. Так устал...       Расслабившись в спине, он скатился по спинке, безвольно растекаясь на мягкой сидушке. Закинув ногу на ногу, Кащей вновь закрыл глаза. Впервые за несколько дней ему по-настоящему хотелось немного поспать.       Спасительный сон медленной тягучей истомой растекался по телу, постепенно отключая сознание от угнетающей реальности. Кащей засыпал и дующий резкими порывами ветер проползал по полу, обдувая его совсем как в детстве босые ноги. Впервые за столько бесконечно долгих месяцев, ему было тихо и спокойно, а грызущие мысли больше не крутились в надоедливые клубки в отяжелевшей без должного сна голове.       Внезапно, в комнате невыносимо запахло речной тиной и водорослями. Стойкий запах пробирался глубоко в его легкие и Кащей понемногу начинал задыхаться от противного склизкого аромата, заполонившего все его существо. Холодные твердые пальцы покойника осторожно коснулись его лица и булькающий голос сверху тихо сказал: - Давно не виделись, брат.       Кащей испуганно распахнул глаза. В комнате было пусто.