Часть 12.

      Спустя пол бутылки выпитого, тусклый жёлтый свет уже не кажется таким отвратительным и воздух в этой маленькой крытой от всего мира коморке становится вполне себе сносным.       Вокруг стоит невыносимый гомон из сигаретного дыма, резкого дышащего спирта и смешанного аромата мужских и женских духов, которыми безбожно разило от расфуфыренной Светки.

"Сигнатюр", кажется.

      Стоящие четыре рубля и отданные Кащею просто так, за красивые, но отчаянно злые пьяные глаза. - Ну куда столько?! - громкий полунедовольный женский вскрик перебивает мелодию льющейся в грязный, черт знает кем только не облизанный гранёный стакан водки.       Она сидит, вальяжно развалившись на просевшем пружинистом диване, с замызганной накидкой и обе ноги её игриво покачиваются вверх-вниз в такт фоном снующей по закопоченным стенам каморки очередной наигрывающей блатной песни. Кащей, точно опомнившись от мутного пьяного сна, раздражённо стучит по черной начищенной коже женских сапог и та, недолго думая, понимает этот тонкий усердный намёк, тут же убирая худые икры с мужских худосочных бёдер.

Повторять этой бабе два раза не надо.

Она научена и выстрогана горьким опытом не столь отдалённого прошлого.

- Да ладно, чë ты? - склоняясь ниже, к молодой женщине пьяно лепечет Кащей, нахально и разгульно улыбаясь.       Тяжёлая правая рука падает неподъëмным грузом на хрупкое женское плечо, сжимая в опухших от беспробудного пьянства пальцах не менее "чистый" стакан. Светка довольно улыбается и бледные ведьминские глаза мечут исподлобья зажжённые похотью искры. Обсасывая цепко схваченную семечку, она отбрасывает на импровизированную столешницу шелуху. Белая, не так давно проигранная до смешного доверчивой Андреевой мамашей шапка, покачивается на тёмной безумной женской голове. - Покажи людям, чë ты могешь-то, - бормочит Кащей, подтягивая бабëнку ближе и насильно подталкивая к призывно накрашенной мордашке стакан, призывает его залпом опустошить. - Давай, давай!       Светка осушает предложенный сосуд, под грязный гавкающий смех, под скользкие сальные взгляды сидящих напротив исходящих желанием корешей.       Удовлетворённый происходящим Кащей делает глубокую затяжку, да так упорно, что от дыма начинают слезиться глаза и в тяжёлую голову ударяет сильнее прежнего.       На мгновение, Кащей выпадает из отягощающей реальности, но недовольный голос Демида, грозно сидящего у двери возвращает улетевшее сознание в тело. Разлепив склеивающиеся от недосыпа и выпитого пойла глаза, Кащей натыкается на нерешительно замеревшую на пороге скорлупу. Серое пальто мелькает перед расплывающимся взором точно блеклое пятно.

Почти как у Юльки - внезапно проносится на задворках сознания незрелая мысль в голове.

- Там наши собрались, - начинает Пальто, обращаясь к Кащею, вызывая очередную ухмылку на одутловатом лице старшего.

Когда же это они успели стать ему "своими"?

      А затем, забросив руки в карманы, Андрей добавляет: - Вова говорить с тобой хочет.       Знакомое имя режет расслабленный до этой минуты слух. На мгновение Кащей становится серьёзным и собранным. Тяжелый недовольный взгляд, в секунду трезвеет и упирается в пришедшего. Сидящая под боком Светка кокетливо и хмельно улыбается, показательно покачивая длинными серебряными серёжками. - А чë такое? - подбираясь ближе, но не выпуская из-под руки спасительной опоры на мягкое женское предплечье, чётко проговаривает Кащей.       Пальто оглядывает всю душную захламленную каморку и уверяюще лепечет что-то про собравшихся, про возраста, про ждущих решения якобы на-редкость серьёзного вопроса. - Ну, раз серьёзный вопрос, - насмешливо выдаёт глава универсамовских, раздражённо грохоча стаканом по столу. Налитая по бортам отрава щедро плещется через края. - тогда надо пойти поговорить, да? Чë я, зря надушился?       В ответ доносится лишь согласное мычание собравшихся прихвостней. Светлые глаза Пальто загадочно и подло мерцают в подвальной полутьме. Кащей догадывается, что хочет предъявить ему Володя - нарисовавшийся беспрекословный идол местной скорлупы. Сын интеллигенции в н-ном поколении. Гордость Отечества, огромной необъятной страны.       Догадывается, но расправляя помятые лацканы полосатого пиджака, натянутого поверх тёплого свитера, всё равно шутливо гогочет и ступает за семенящей впереди фигурой новопришитого пацана.       Пихнув обратно важно приподнявшуюся женщину, Кащей оставляет её позади, выскакивая на холодный зимний воздух.       Снующий на костылях Володя выглядит хмурым и жалким. Затерявшись в разномастной толпе, он в чём-то упорно совещается и советуется с Зимой. Перепрыгивая через заборчик, Кащей отмечает, какие недовольные и хмурные лица у собравшихся. Как недовольно и быдловато оглядывает его приближенная толпа. Все расступаются перед ним, давая проход к застывшему в ожидании Адидасу-старшему и Кащей равняется с ним, вглядываясь точно в знакомые глаза. - Мы с пацанами пообщались, - заходя из далека осторожно выдаёт Суворов. - Мы тебя не поддерживаем.       Его голос звучит тихо и заговорчески.

Несмело.

- А кто конкретно? - шутливо согнувшись в спине спрашивает Кащей, с высоты своего роста окидывая взглядом рядом стоящих.       Турбо раздражённо и едва заметно покачивается из стороны в сторону, нетерпеливо раздувая покрасневшие бычьи ноздри, стоящий за спиной Адидаса Зима мрачно впивается взором в полусогнутую кащееву фигуру. И даже замерший чуть поодаль Лампа, снизу вверх молчаливо насупившись, смело взирает на пока ещё своего автора. Кащей подмигивает скорлупе по-доброму шутливо и улыбается во все щелеватые зубы.       Но Володя не терпит, когда внимание приковано не к его царской усатой персоне и не долго думая, затягивает свою длинную тоскливую до боли в сердце жалостливую мелодию про жестоко и подло убитого Ералаша. Прилюдно тычит Кащея мордой в собственный промах, сделанный им сознательно и исключительно ради сохранения мира между их группировками.       Вова - ребёнок, ничего не понимающий в этой сложной хитросплетенной системе. Дитя, у которого однажды отобрали конфету и который решил, что за это подобает как следует отомстить.       Пока Суворов лекционно лепечет, Кащей внимательно слушает оппонента, намеренно давая ему высказаться, обвинить себя во всех смертных грехах.       Обвинения катятся и безостановочно льются из-под бледных усатых губ Володи, точно из прорванной дамбы уже ничем не сдерживаемая вода. И смысла и праведной истины в них точно не больше, чем в перебивающем их показательный спор незнакомом мужике, зазывающе лепечущем что-то про недавно открытый видеосалон.       Володя обвиняет его, а глаза афганца влажно блестят обидой и злостью. Кащей знает, что ненависть эта даже теперь неествественна. Искусственно выращена им самим же в глупом пацанском сердце.       Володя неуëмно тараторит и не может остановить сам себя в этой открывшейся игре. И Кащей охотно подыгрывает ему, выкладывая на игральный стол всë своё мудрое нетрезвое красноречие, глубоко внутри ожидая, когда кто-то осмелиться нанести первый удар.       И этим кем-то ожидаемо оказывается Вова. Опираясь на удерживающие его тощее тело костыли, он с размахом ударяет кричащего в исступлении первый попавшийся на язык бред Кащея наотмашь, выбивая из мужчины на краткое мгновение весь имеющийся дух.       Голова ударенного запрокидывается и он отступает на скользком притоптанном множеством ног снегу далеко назад.       Этот первый сокрушительный удар бывшего друга становится главным спусковым крючком к тому, чтобы вокруг завязался дикий танец плещущейся по снегу крови и страшного неразборчивого мордобоя.       Ощутимо дав по смазливой бледной мордочке кинувшегося на него в приступе агрессии Пальто, Кащей сбивает пацана с ног, тут же перехватывая схватившего в крепкое кольцо рук Турбо и с тихим грохотом падая с ним на землю, прописывает яростный удар в ничего не ожидающее лицо. Ярко-алая кровь окрашивает сбитый крепкий кулак Кащея и Турбо едва слышно скулит, безуспешно пытаясь сбросить могучее крепкое тело с себя.       Взволнованно наблюдая за разворачивающейся сценой, Володя внимательно старается выхватить знакомые чёрные кудри из разноцветного вороха мечущихся в агонии курток и шапок, а затем, громко и звучно выдает: - Харош, пацаны! Харош, сказал!       Когда разгоряченная пущенной кровью толпа, наконец расступается перед ним, Володя наблюдает сверженного Кащея, устало прижавшегося к забору спиной. Руки его щедро покрыты чужой и собственной кровью. Бывший глава универсама звучно сплëвывает соленый сгусток крови себе под ноги, тяжело дышит, силясь поднять взгляд на спокойно стоящего рядом Вову.

Они никогда не понимали друг друга достаточно, чтобы не сделать таких роковых ошибок в прошлом и будущем...

- Мы - улица.- стоически произносит Суворов, наблюдая за сидящим в бессилии Кащеем и сердце его отчего-то заунывно и глухо стонет в глубине. - Мы - улица! - упрямо повторяет он самому себе, уверяя, убеждая в собственной правоте и толпа заворожено скандирует за ним в ответ.       Когда все расходятся, расползаются по тайным кроличьим норам, Вова остаётся один на один с Кащеем, покинутым и запертым на этом заснеженном футбольном поле. Он равнодушно смотрит, вглядывается в знакомую, выученную наизусть фигуру точно в последний раз и так много хочется ему сказать.

Так безгранично много и так ничтожно мало.

      Но Адидас - старший упрямо молчит.       Когда Кащей поднимает затянутый пеленой отрезвляющей боли взор наверх, упираясь острыми глазами в возвышающуюся фигуру победителя, избитый мужчина внезапно улыбается, растягивая губы в широкой полуухмылке. Тёмная кудрявая макушка со слипшимися от бесконечно льющейся крови волосами, с глухим стуком обессиленно ударяется о белый облезлый забор. - Дурак ты, Вовчик, - смеясь хрипит бывший универсамовский глава.       И Суворов знает об этом лучше всех. Заметно прихрамывая, Адидас движется навстречу своей трепетной детской иллюзии, осторожно замирая в выверенной паре сантиметров. Ему остаётся сделать один только шаг навстречу к бывшему товарищу, протянуть раскрытую ладонь, но Володя лишь только непреклонно стоит рядом, разглядывая. - Ты же знал, что так будет? - тихо, почти не слышно, спустя время спрашивает он. - Знал. - твёрдо отвечает Кащей. - Тогда зачем ты сюда шёл? - снова спрашивает Суворов и внезапно вспыхнувший огонь злости распаляясь сильнее прежнего, охватывает всё тело.       Но Кащей как обычно в своей излюбленной манере не отвечает, оставляя своими поступками почву для бездельных раздумий. Лезвие упрямого взора вспарывает натянутую словно струна кожу Адидаса, буквально проходит насквозь, обличая, обнажая трепещущую в праведном гневе душу. Хочется схватить его за шкирку, с недюжинной силой встряхнуть, ударить и бить до тех пор, пока он не ответит хоть что-то, похожее на разумное объяснение. - Почему, Паша?! - срываясь на крик вопит Володя и глаза Кащея безвольно падают вниз, к его ногам. - Это мой чёрный дар для тебя. - бормочет поверженный и Адидас непонимающе хлопает белесыми ресницами.       Сплëвывая, он оставляет избитого в одиночестве, мирно ковыляя в сторону собственного дома и в груди клокочет заунывная ярость и боль. Предательские не пролитые слëзы сердито жгут уставшие от увиденного глаза...       Прошло слишком много зим с тех пор, как Кащей был здесь в последний раз. Но чистый подъезд оставался всё таким же хорошо узнаваемым. Он отыскал нужную дверь легко и бездумно. Громкий настойчивый стук раздался на пустующем этаже. Где-то в глубине квартиры раздалось мягкое шелестение тапочек по полу, едва уловимо скрипнула металлическая задвижка глазка.       Спустя пару мгновений преграда, разделяющая их, несмело приоткрылась, пропуская в образовавшийся проём бледное испуганное лицо. Растрёпанная Юля выглядела уставшей и сонной. Длинные тёмные волосы были небрежно взъерошенные и непослушно торчали в разные стороны, придавая девичьему образу домашний расслабленный оттенок.       При взгляде на пришедшего, Юлино миловидное лицо побледнело ещё сильнее и она зажала рот маленькими светлыми ладошками, бегая взором по живописно раскрашенному лицу возвышающегося над ней недвижимой статуей Кащея. - Ну здравствуй, Җаным минем. - мягко и хрипло выдал мужчина, протягивая грязную окровавленную руку и замирая в паре сантиметров от нежной Юлиной щеки.       Отяжелевшая от боли рука сжалась в скрипящий кулак, не позволяя самому себе коснуться, испачкать и без того испуганную девушку. Пухлая нижняя губа трусливо заходила, дрожа и едва уловимо перекатываясь то вверх, то вниз, сдерживая рвущийся наружу поток женских горестных слëз.       На кащеевой шее за слоем тонкой, всё ещё загорелой под палящим летним солнцем кожей усиленно бьётся едва проглядывающая венка. И Юле отчего-то в мгновеение стало почти физически больно от одного её беззащитного вида.

Такая крошечная и хрупкая. Будто живая.

      Бьющаяся внутри, точно загнанная в клетку вольная птица и твёрдо напоминающая ей о том, что Кащей все ещё тоже живой человек. - Что случилось? - выдохнула она, приоткрывая дверь шире и ступая навстречу замершему в длительном ожидании Кащею.       Мужчина грустно улыбнулся и пахнув стойким ароматом крови, сигарет и алкоголя внезапно выдал: - На море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо. В яйце игла — смерть Кащея.