Часть 13.

      Мягкие бледные руки осторожно скользят по израненной, сочащейся свежей кровью коже, аккуратно стирая следы его неравного боя. Кащей хмурится и натужно шипит, точно змея, прикрывая хмельные мутные глаза от резких всплесков боли и Юля склоняется ниже, трепетно и ласково обдувая жгущие раны. Плечи мужчины заметно расслабляются, опадая вниз, точно уснувшая листва, позволяя Сафиной мучительно медленно следовать дальше.       Временами он внимательно вглядывается в до боли знакомое лицо, жадно вгрызается в алебастровую кожу, почти отливающую какой-то нездоровой, болезненной синевой, любовно скользит по тонким тёмным линиям залегших под огромными серыми глазами тёмных синячков, трезвонящих о женской усталости, обхватывает жаждущим взором темно-русые ниточки волос. Юля выглядит испуганной и до сжимающей сердце крайности изнурëнной, но в этот момент всепоглощающей, священной тишины, нет никого в мире прекраснее для Кащея, чем склонившаяся над его грузной фигурой Юли.

Тук-тук-тук-тук.

      В груди впервые за столько лет спокойным ритмом бьётся горячее сердце. Здесь, в этой уютной семейной квартире оно вновь яростно стучит совсем как живое. И будто бы сбоев почти не даёт. Разве что иногда - временами шалит и барахлит, как и любой другой ненадëжный аппарат. Он на него совсем не злится. Кащей и сам всё понимает.       Тук-тук-тук-тук - в ритм спотыкающихся ваток о мелкие зазубринки тонких кровяных корочек, отзывается пульс эхом глубоко внутри.       В его голове пустота. Умиротворенная и простая.

Долгожданная.

      В узловатых мозолистых пальцах важно дымит сигарета, испуская из себя словно умирающий - дух, сизый дымок. Юля оставляет его всего лишь на одно краткое мгновение, порхая на светлых невидимых крыльях куда-то в сторону пустующей кухни. В прокуренной его великими трудами насквозь комнатке, становится неожиданно пусто. И он наслаждается этой полой тишиной, ощущая её как нечто текучее, проходящее прямиком через тело.       За мутным и грязным после обрушившихся на угрюмую Казань череды осенних дождей окном, мелькают дикие облысевшие деревья. Пустующие ветви бесчисленных тополей вспарывают острыми, точно наточенные ножи макушками, высокое тучное небо.       Раньше, для детских глаз, в этих краях всегда было солнечно.

Он запомнил всё именно так.

      Очередная глубокая затяжка даётся легко, но почти сразу же он ощущает, как где-то на почерневших лёгочных стенках обидой клубится гогочущий старческий кашель. Он хмурится, сильнее приваливаясь левым плечом к плотной прохладе обклееной нелепыми обоями стене, лишь бы не упасть и нервным движением ладони приглаживает белёсые от грязи и пыли смявшиеся кудри волос. Воровато скользит взглядом по бездвижной дверце, молчаливо замершей в ожидании возвращения хозяйки комнаты.       В проёме мелькают чужие светло-голубые глаза, настолько большие, что можно сравнить с блюдцами. Никитка нерешительно крутится в полутьме коридора, хмурится, не решаясь уйти, ведь детское неприступное любопытство всегда берёт верх.       Выглядывая из-за дверного косяка, Никитка цепляется за смутно знакомое одутловатое лицо и заприметив пацанëнка, Кащей добросердечно улыбается. Никитка искренне улыбается в ответ, узнавая в занявшем комнату старшей сестры незнакомце мужчину, что изредка угощал его конфетами, дававший нагоняй ребятам, силящимся обидеть его.       Кащей выпрямляется, чтобы в следующую минуту сверкнуть хитрым прищуром глаз и заговорщически поднеся указательный палец к губам, едва слышно и многозначительно выдаёт: - Тщщщ...       Никита повторяет за ним с заговорщической улыбкой, какую приобретают втянутые в очередную аферу охмурëнные лица, но завидев в конце длинного коридора светлый, резво маячащий силуэт сестры, молчаливо и бесшумно удаляется в свою комнату, унося с собой очередные тщательно скрываемые от матери секреты.       Мелькая в полутьме ярким бельмом, Юля замирает, в явной нерешительности переступить порог собственной комнаты. - Выгонишь? - смотря снизу вверх прямо и остро спрашивает Кащей и Юля внимательно оглядывает раненного бойца, нашедшего еë собственное, тщательно скрываемое гнездо.       Сердце трепещет и болезненно сжимается в груди, тлеет, точно неминуемо гаснущий огонëк в брошенном, покинутом всеми камине.       Этот пронзительный взгляд вспарывает толстые канаты вен, черной копотью непривычно безразличных глазниц душит, поднимаясь к самому горлу, глотает в себя рвущиеся наружу бесполезные, несвязные слова. Юля переводит внимание на пыльные настенные часы, мерно отбивающие скоротечный временной бег. Мать придёт с очередного дежурства ранним хмурым утром, когда первые лучи скудного зимнего солнца ласково коснуться уснувшей под морозным покрывалом земли.       И Юля отрицательно мотает головой в ответ, наконец с могучей силой ломая себя, хрустя и натужно переступая запретно-опасную чёрту, неспешно и несмело прикрывая за собой выкрашенную в белый дверь. Стоя спиной к кровати, Сафиной чудится беспрестанно снующий по тёплому комнатному воздуху вздох полный священного облегчения.       Безотрывно наблюдая за этой тонкой, нежной фигуркой, Кащей с внезапным размахом откидывается спиной назад и кровать ворчливо и натужно отзывается в ответ недоброй бранью. Он растягивается на только-только поменянной постели девушки, точно вернувшийся в дом блудный кот, щурясь от тусклого оконного света, пробивающегося сквозь небрежно запахнутые шторы.       Кащей прикрывает зудящие скулящей болью налитые кровью глаза, явно ощущая, как крепнет и набирает силу грузный фингал на щедро подбитом глазу.

Такова на вкус есть эта хвалёная пацанская благодарность.

      Юля аккуратно прикладывается рядом, равняясь хмурым усталым лицом с загорелым и жестоко побитым кащеевым ликом. Темный отблеск чужих глаз тускло и зазывно мерцает в полутьме.       Комнатка до расплескавшихся краëв наполняется гнетущей тишиной, и Юле кажется, будто бы они смотрят друг на друга целую вечность. Безмолвно, многозначительно окунаясь в бушующую пучину посторонних чувств и клубящихся паром мыслей.       Они вновь столкнулись спустя столько лет, здесь, в месте, где когда-то давно всë началось. Плиты серого дома всë ещё хранили в себе аромат их только-только зарождающейся, еще совсем не окрепшей любви. Их затерявшейся в бесконечных спутанных подъездных пролетах юности.

Теперь вокруг царило увядание.

Грядущая метель ужасающей разрухи.

      Внезапно мужчина морщится. - Что-то случилось? - обеспокоенная мелодия отгоняет воровато подступающий сон. - Нет, просто немного болит нога.       Юля поднимает отяжелевшую голову, испуганно и озадаченно прикусывая саднящую губу. - Я схожу за компрессом. - шепчет она, подрываясь вверх, но широкая мужская ладонь оказывается быстрее и проворнее, впиваясь в бледную кожу смертоносной опасной змеëй. - Нет, останься. - голос Кащея звучит хрипло и надломленно, проникая глубоко в голову, на краткое мгновение заставляя бездумно повиноваться, подчиняться этой не то просьбе, не то приказу. - Я быстро. Одна нога здесь другая там, ты же знаешь. Только сбегаю и снова вернусь, ты и заметить не успеешь.       Пальцы нехотя и неуверенно разжимаются, стальная хватка мужчины заметно слабеет. Спустя пару минут, Кащею вновь становится легко дышать. Юля легко и бездумно возвращает такой необходимый кислород, болезненными толчками поступающими внутрь своим возвращением. - Вот, так будет лучше. - шепчет девушка, заправляя непослушную огненную прядь за ухо и прикладывая холод к больному месту. - Думаю, предлагать наведаться к врачам - глупая затея?       Уверенный кащеев кивок заставляет Юлю разочарованно вздохнуть. - Тогда схожу завтра к Наташе, спрошу у неë какие-нибудь действенные методы. Может быть, лечебная гимнастика или что-то вроде того...- Юля замирает на полуслове, представляя, как огромный и злющий точно чëрт из сказок Кащей, занимается чем-то подобным, а затем, отгоняя странные комичные картины из головы, назидательным тоном добавляет: - Болеутоляющие брать не буду, ни к чему тебе привыкать к этой дряни.       Кащей многозначительно усмехается. И Юля прекрасно понимает причину этой ужасной ироничной усмешки.

Пугает ли его...?

Конечно нет.

      Все мы верим, что найдём в себе силы вовремя остановиться.       Юля теперь совершенно потеряна. Напугана собственной тьмой, клубящейся в глубине души.

Кащей отравляет еë.

Тянет на дно.

      Сильные руки вновь затягивают хрупкое тело под одеяло, заставляя вжаться в крепкую, твёрдую грудь. Острый подбородок упирается в девичью макушку слишком по-домашнему и по коже начинает свой забег табун непослушных мурашек.       Они лежат так слишком долго, чтобы сон не унёс сознание, яркий родной аромат окутывает их доверчиво прижатые друг к другу тела. В воздухе пахнет книгами, старыми газетами, крепким чаем, забытым на столе. Кащей знает эти ноты трепетных ароматов наизусть.       Тонкая периферия забытья и реальности сплетаются в бледную полупрозрачную вуаль, и улыбаясь сквозь боль, Кащей тихо шепчет: — Нет богаче меня никого в этом мире! Будешь жить по локоть в золоте, по колено в серебре, по грудь в бархате!       И Юля едва слышно вторит ему в ответ: — Что мне бархат твой? Что золото? Мне бы верёвку длинную, да покрепче сук, чтобы висел ты на нём, да не сваливался!       Мягкие тёплые объятия сновидений уносят их в своё закрытое царство почти мгновенно и одновременно. Впервые за долгое время они оба спят спокойно.       На один долгий зимний вечер Кащей ослабевает свои тяжёлые оковы, возвращая Юле еë утерянного друга.

Её Пашу.