Часть 14.

      Её разбудил тихий, едва уловимый стук в дверь среди ночи. За окном стояла глубокая, непроглядная зимняя ночь и поначалу, девушка подумала, будто бы этот возникший из пустоты спящего дома звук привиделся ей в грядущем кошмаре. Однако, тихие удары чужими костяшками пальцев по двери повторились вновь. Спросонья Юля испуганно обернулась назад, наблюдая как во сне тревожно подрагивают длинные ресницы Паши.       Зачастивший к ним в квартиру во время ночных материнских смен Кащей, продолжал свой неспокойный, глубокий сон и Юля, легко выбравшись из-под гнёта чужих ладоней, незаметно соскользнула с постели. Холод линолеума обдал обнажённые ступни и Сафина на ощупь принялась искать собственные тапочки и халат.       Тихий шорох резины по полу прошелестел вдоль вытянутого коридора и приподнявшись на носочки, Юля пугливо всмотрелась в глазок.       По ту сторону двери загадочно мелькнула знакомая русая макушка и Юля на мгновение задержала дыхание, когда руки, точно непослушные паучки поползли в сторону замка, отворяя его. Слабый искусственный ветерок обдал горящее от боли и обиды лицо Володи. Тяжёлый, усталый взгляд столкнулся с перепуганным дождливым. - Привет, Юлëк... - поздоровался Володя, добродушно оглядывая тонкую фигуру, выходящую на лестничную площадку, осторожно прикрывающую за собой тяжёлую входную дверь. - Что случилось? - пытливый обеспокоенный взор прошёлся по высокой худой фигуре и вновь замер на грустных щенячьей глазах.       Володя улыбнулся своей глуповатой, но безмерно доброй улыбкой, отрицательно покачав головой. - Я пришёл попрощаться.       Юля непонимающе сморгнула, тёмные брови вопросительно и удивлённо поползли вверх. - А... - нерешительно выдала девушка, на секунду осипнувшим голосом. Прочистив горло, она продолжила: - Ты куда-то собрался? - Уезжаю я, Юлëк. - И далеко? - В Адлер. - задумчиво тянет Адидас. А затем неуверенно добавляет: - Вместе с Наташей. Знакомое женское имя больно режет напряженный до крайности слух. - И что же вы там будете делать? - глубже укутываясь в халат спросила Юля.       Вова не знающе пожал плечами. - Время покажет.       Немного помявшись, Адидас старший поднял на Сафину взгляд и зазвучавший в тишине пустующего подъезда голос поразил своей слабой нерешительностью: - Ты же знаешь, почему я уезжаю?       Юля тяжело выдохнула и кивнула. - Ведь так будет правильно? - спросил он и впервые за столь долгое время огонь надежды загорелся в пустых глазницах. - Я не знаю, Володя. - прошептала Юля, от волнения крепче сжимая плотно запахнутый ворот накидки. - А как бы ты поступила на моем месте? - так же тихо спросил нынешний универсамский глава. - Я боюсь, что никогда не смогла бы на нем оказаться.       Только - только вспыхнувший огонëк надежды мгновенно потух. Володя тяжело вздохнул и круто развернувшись вокруг своей оси, быстро спустился вниз, обессиленно рухнув на пыльную грязную ступеньку. Длинные пальцы зарылись в светло-русые приглаженные волосы. - Сегодня у отца юбилей, - внезапно начал он. Юля эту дату прекрасно помнила. - Он отказался от меня. Они все отказались, даже Маратик...самое страшное, что я заслужил.       Замерев позади, Юля вгрызалась взглядом в чужую согнутую в бессилии и печали спину. Ей было больно видеть его в таком состоянии. Хотелось прижаться к нему, втянуть в себя чужую мучащую боль, страхи и терзающие сомнения. Хотелось кричать и лезть на стены. Рвать волосы, расплоставшись на полу, прямо у его ног. Но это ничего не изменило бы. Володе всего этого было не нужно.

Его не спасали ее бесконечные желания.

      Когда она делала несколько размашистых шагов ему навстречу, то почти не думала о том, что он способен сделать или подумать о ней в следующее мгновение. Даже когда она обхватывала извечно влажными горячими ладонями его осунувшееся лицо, она тоже об этом не думала. И когда прижималась своими потрескавшимся от постоянных волнительных покусываний губам к чужому холодному, будто у покойника лбу, она тоже не думала.       Тяжёлый удивлённый выдох опалил Юлино бледное лицо. В ответ Сафина лишь сильнее зажмурила глаза, подсознательно боясь столкнуться с ним взглядом. Он не отвечал на это сумасшедшее прикосновение. И кажется, после того случайного выдоха, даже не дышал. Они так и замерли - прямо около пыльного подъездного окна, со скучным черным пейзажем, прижатые друг к другу и больше не совершающими никаких лишних движений.       Юля потеряла счёт времени и кажется, что даже в какой-то момент перестала ощущать собственное тело как нечто физическое. То, до чего можно дотронуться. Это осознание вернулось к ней лишь после того, как широкая мужская рука осторожно, будто бы боясь, легла ей на талию и слегка, совсем легонько сжала, как бы ободряюще.

Как если бы это она сейчас нуждалась в добром совете и утешении.

      Это аккуратное движение послужило толчком в затуманенную голову. Худая рука Володи с характерным шумом от нательной рубашки, хищной змеей легко скользнула вперед, опоясывая женскую бездвижную фигуру мягким обволакивающим кольцом. Твёрдая мужская ладонь с готовностью и охотой зарылась всей пятерней в и без того взъерошенные волосы, осторожно огладила затылок, прежде чем Юля отстранилась, разрывая такое по наивному глупое и нескладное прикосновение.       Юля все так же не открывала глаза, ясно ощущая, как он склоняется к её напряженному правому плечу и упирается в него лбом. Дрожащие ладони сами взметнулись к его плечам, собирая трикотажную ткань в мятую гармошку. Володя боролся с собой, не решаясь коснуться чужих алеющих в полутьме губ своими.

На прощание.

- Это не то, чего ты хочешь. - теплое мужское дыхание приятно обожгло беззащитно обнаженную шею. - Мы оба это знаем. - Тогда почему я это делаю? - так же шёпотом спросила она. - Потому что ты испытываешь жалость. А жалость... - Самое ужасное и оскорбительное, что только можно испытывать. - договорила она и Адидас - старший согласно кивнул, улыбаясь куда-то в ткань её тёплого халата.       Спустя мгновение, тяжёлые мужские руки исчезли с её тела, забирая с собой остатки приятного тепла. Она подняла на него глаза и поджала губы. Он был самым одиноким и несчастным человеком в её глазах. Жизнь оставила на нем свою страшную метку, смерть затаилась где-то за темным углом.       Юля обняла его, обхватив лицо ладонями. Эта тягучая стонущая скорбь внутри неё - вечное напоминание о том, что не всегда они будут счастливы и беззаботны. Что нет на свете ничего столь же легко уязвимого, чем человек. Будучи молодыми и здоровыми люди в полной мере ещё не понимают, как легко можно потерять эту жизнь.       Так много различных средств: яд, удар, прыжок, верёвка, мыло и стул, острое лезвие, выпущенная пуля или быть может - собственная подушка. А может быть - простое неосторожное падение. Таблетки, призванные утолять чьи-то страдания. Ещё хуже - невидимые глазу вирусы, различные химические элементы, выпущенные в воздух.

Даже собственный разум способен убить.

      Тысячи и тысячи изощренных и в то же время банально простых способов, уготовленных прямиком на хрупкое человеческое тело, состоящее из плоти и крови. Не из свинца, как кажется в молодости, до первой опасной болячки. До первого серьёзного пореза.       Человеческое тело - это бомба замедленного действия. Кто знает, когда начнётся обратный отсчёт? Когда закончатся его собственное терпение и ресурсы?       Жалость - противное чувство. Гнусное и непотребное. Оно неуважительно по отношению к тому, к кому ты ее испытываешь. Кто бы что не говорил, жалеть можно лишь слабых и беззащитных, а оттого несчастных. Но жалость вперемешку с какой-то трепетной и тоскливой, почти детской любовью - ещё ужаснее.       Но глядя на Вову сейчас, в эту долгую, бесконечную минуту, Юля не может заставить себя его не жалеть...       Приглушенный тусклый свет луны льётся на его голову, оттеняя заметно поредевшие отблески все ещё пшеничных волос. Узкие женские ладони гладят его по макушке почти интуитивно, отражая в этом движении природный материнский инстинкт, ибо сейчас Володя как никогда похож на маленькое дитя, разбившее на озорной прогулке колени и разочаровавшееся в мире.       Это его первый опыт в огромной, ошибочной несправедливости. Земной юдоли в виде жизненного пути со всем многообразием её тягостей и забот. Такой оглушающе - сильный, незаметно подкравшийся сзади и ударивший по голове обухом. Даже там, откуда он вернулся, всë было не так запутано и сложно... - Пообещай мне, что по приезду, ты будешь жить. На зло всем, как бы там тяжело ни было. Пообещай, что из всех замечательных и добрых людей в мире, которых мне довелось встретить, останешься хотя бы ты. Сохранишь хотя бы себя. Понимаешь о чем я?       Володя отрывается от её нагретого халата, поднимая взор вверх. Он о чем-то беспрестанно думает, прежде чем заторможено и неуверенно кивнуть в ответ, в глубине души догадываясь, что данную клятву ему, возможно, не удастся исполнить.       Суворов слаб и сломлен внутри, и трещина слишком сильно разошлась по швам. Внутренняя сталь больше не отливала должным холодом. Она видит это в его вечно грустных уставших глазах. Инстинктивно уловила в вибрациях спертого воздуха, окружающего их. Володя неспешно уходит, медленно шаркая обувью по ступенькам и Юля безотрывно смотрит ему в спину. Володя удаляется в темноту неприветливых улиц нехотя, так, будто бы предчувствует что-то плохое и девичье сердце сжимается и болит, падая куда-то глубоко вниз от страха за своего лучшего друга детства.       Кащей осторожно и бесшумно прикрывает за собой входную дверь, чтобы в следующее мгновение вернуться на щедро предложенное ему место. Когда хозяйка комнаты возвращается обратно, её такой же незваный гость уже не спит. Он задумчиво стоит у окна, и чёрная ткань его рубашки отливает синевой в этом неярком ореоле света.       Юля делает шаг ему на встречу. Затем ещё один и ещё. Ровно до тех пор, пока не ровняется с ним, упираясь лохматой макушкой ему в подбородок. Кащей молчит и не шевелится, смотря куда-то вглубь комнаты поверх её головы.       Он никогда ни к чему не принуждал её. Ни в чем не обязывал и не отказывал. Он всегда был подле неё, рядом с ней, находился в тени, за спиной. Верно и преданно стерег её покой, который она так опрометчиво обменяла на гнетущий сердечный хаос. А она предавала его, каждый раз убегая, отказываясь. Оставляя.       Их глаза встречаются вновь в гнетущем хаотичном хаосе подвижного танца. Цвет топкого зелёного болота и хлещущего по задворкам проливного дождя.

Далёкие, не сочетаемые цвета.

- Прости меня, - наконец звучит в полутьме, заставляя пристыженно опустить свинцовую голову, чтобы впиться блуждающим взором куда-то в район его мерно вздымающейся и опускающейся груди, туда, где укрытое бетонными костями трепещет живое горячее сердце. - Прости меня. - повторяет она.       И эта скулящая просьба - словно наваждение. Потеря рассудка. Впервые за столько лет, Юля вдруг понимает, как сильно она привязана к нему. - Ты любишь его. - не вопрос, точное и меткое утверждение, падающее на хрупкие плечи точно суровый судебный приговор. - Люблю. - соглашается Юля и голос звучит обречённо, подавленно. Паша молчит долгое время и Сафина ничего не произносит в ответ. Где-то за спиной, пробираясь сквозь приоткрытую комнатную дверь, ритмичная кухонная капель распевает свою песню и ударяясь о раковину, затихает. - А меня... Меня ты совсем не любишь? - спрашивает он совсем тихо. Настолько, что Юля думает я, будто бы ей и вовсе послышалось.       Она возводит глаза вверх. Паша абсолютно серьёзен и разбит. - Люблю, конечно. - поражено шепчет девушка, впиваясь пальцами в его рубашку. Комкая её вспотевшими ладонями. - Конечно же люблю! - повторяет она, перехватывая уставший замутненный взор. - Как ты можешь такое спрашивать? Ты - не меньшая часть моей души, нежели чем он. Тебе не нужно волноваться об этом. Я люблю его совсем иначе, нежели чем тебя. Это иная любовь, иная история жизней…       Кащей согласно кивает. - Мне будет этого достаточно...       Юля натужно всхлипывает. Тяжесть в груди клубится и беспрестанно ноет. Она обнимает мужчину и чужие руки зарываются в её волосы, прижимая ближе, успокаивая. - Ш-ш-ш, - шепчет ей в макушку кудрявый, прижимаясь к ней обветренными губами, широкие ладони, точно прозорливые ниточки наощупь движутся по её лицу, размазывая крупные горькие слезы.       Юля стонет от этой вездесущей оглушающей боли. Боли, которую время не сможет вылечить, приглушить. Той самой, от которой нет лекарств и Паша, оседая с ней на холодный скользкий пол, напевает ей старую колыбель из их далёкого детства.       Кащей погибает, когда заискивающей немые ответы пятерней зарывается в кипу блестящих здоровьем и красотой волос. Погибает, когда Юля вздымает на него свой потерянный влажный взгляд и осторожно, будто бы в неосознанном сне тянется навстречу.       Он легко расстается с этой никчёмной, серой жизнью, околдованный тонкой полупрозрачной женской фигуркой, прижатой к железной полой груди. Испускает дух, зачарованно склоняясь ниже, касаясь бледного девичьего лица, вгрызаясь, вбирая в себя дрожащие нежные губы.       Кащей оставляет этот грешный как и он сам мир, когда Юля самозабвенно отвечает на его неожиданную, необходимую как дыхание ласку.