Тревожная ночь

      Аннабелль нащупала на прикроватной тумбочке вибрирующий телефон и, с трудом разлепив глаза, жмурясь от яркого света экрана, приняла вызов:       – Да, Вики, – ответила она, приложив трубку к уху. – Который час?.. Что-то случилось?..       – Ты прости, что звоню так поздно… – выдохнув, осторожно начала сестра.       – Что случилось? – сердце Белль тревожно заколотилось, и фейри села на постели, окончательно проснувшись.       «Что-то с Фредериком… – мелькнула пугающая догадка. – О, Лилит, пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо!..» – мысленно взмолилась она.       – На базовый лагерь в шесть вечера сошла лавина, – произнесла Вики. – Сейчас туда полетят спасатели. Генри тоже собирается, – голос её дрогнул.       «Лавина… – эхом пронеслось в голове Аннабелль. – А вдруг он… как дедушка…»       Но она заставила себя спросить:       – А Фредерик?.. – её голос прозвучал едва слышно; внутри всё холодело от одной, мысли, что он мог...       – Никто из их группы не выходит на связь и… вообще о них ничего не известно, – ответила Вики, стараясь говорить спокойно. – Они должны были спуститься в лагерь в три часа дня. Но они с двух часов не выходили на связь, и никто не знает… – Вики перевела дыхание. – Так страшно, вдруг…       Белль почувствовала, как подступившие слёзы саднящим комом застряли в горле. Но сейчас не время плакать. Сейчас главное – успокоить Вики: Марк и Алекс наверняка проснулись от всей этой суматохи, им нужна рядом спокойная и заботливая мама.       Поэтому Белль заставила себя глубоко вздохнуть, выдохнуть и, улыбнувшись, сказала ровным и спокойным, насколько это было возможно, голосом:       – Я уверена, что с ними всё хорошо.       – Я тоже верю в это! – горячо поддержала её Вики. – Фредерик – опытный альпинист и всегда очень осторожен. Я так и сказала Кам, но она в таком состоянии… Я сама от неё завелась. Теперь ругаю себя, что сказала ей вот так, ночью...       – Она у вас? – спросила Белль.       – Нет. Я звала её, но она просто… А я не могу оставить детей… Марк проснулся, а Алекс…       – Я пойду к ней, – твёрдо сказала фейри, включая прикроватную лампу.       – Ох, спасибо, сестрёнка! – горячо поблагодарила Вики.              Аннабелль шагала по знакомым улочкам, освещённым оранжевым светом фонарей. Из центра города раздавался вой сирен, рёв моторов и вертолётных лопастей, небо озарялось красно-голубыми всполохами. «Прямо как тогда, семь лет назад…» – невольно вспомнилось Белль, но она спешно отогнала эту мысль. От Маунт-Белл повеяло холодом, и фейри натянула на голову капюшон толстовки. Вскоре впереди показался дом Фредерика. Окно на третьем этаже горело. Белль вошла в парадную и, поздоровавшись с полусонным швейцаром, прошла к лифту.       «Как давно я здесь не была!» – подумала Белль, шагая по светлому ковру к знакомой двери в конце коридора. За последние два года она не приходила сюда ни разу, а ведь раньше она бывала здесь чуть ли не каждый день. Как же она скучает по временам, когда Камилла не обращала на неё внимания и целыми днями гуляла с подружками по кафе и магазинам! Впрочем, если бы дело было только в Камилле…       Белль негромко постучала. Камилла открыла сразу. Лицо её опухло и покраснело от слёз, она всхлипывала, её трясло, она едва держалась на ногах. Аннабелль обняла плачущую девушку, крепко прижав к себе. Погладила по волосам и легонько поцеловала в щёку. Потом провела её в кухню и усадила за стол, в кресло у окна. В центре стола, на мятно-зелёной скатерти, стоял большой букет розовых пионов, распространяющих едва уловимый нежный аромат.       Камилла перестала всхлипывать, но дыхание её было всё ещё прерывистым, и она не хотела отпускать руку Белль, собиравшейся поставить чайник на плиту. Аннабелль наклонилась и поцеловала девушку в другую щёку – у самого краешка губ. Камилла подняла голову и лицо её озарилось улыбкой. Пионы в вазе выпрямили стебли, расправили сотни своих нежных лепестков и, разливая тонкий, ставший чуть более ярким аромат, потянулись прелестными головами к сидящей у стола фейри.       Камилла же некоторое время, обмякнув в кресле, просто счастливо глядела куда-то перед собой, а потом глубоко вздохнула и, проведя тыльной стороной ладони по мокрой от слёз щеке, решительно сказала, встав с кресла:       – Пойду умоюсь.       Аннабелль улыбнулась. Дедушка любил говорить, что поцелуи фейри исцеляют душевные раны. Хотя по наблюдению самой Белль они скорее вызывают эйфорию, сравнимую с алкогольным опьянением или наркотическим трипом. Но она ведь не целовала Камиллу в губы и ничего не внушала. Так что завтра, когда Кам проснётся отдохнувшей и посвежевшей, она сможет снова ненавидеть Белль как прежде и даже больше: во-первых, за все старые прегрешения, а во-вторых, за то, что Белль её целовала, и себя за то, что ей понравилось. Нет ничего слаще поцелуев фейри. Им невозможно противиться. Их можно только желать снова и снова и ненавидеть себя за это, если от твоей воли хоть что-то осталось.       Белль поставила чайник на плиту и вытащила из рюкзака жестянку с мелиссой, ромашкой и вербеной – успокаивающий чай, собранный её родителями.       Девушки сидели на кухне и пили чай. Камилла, сделав большой глоток, сказала:       – Я… не могу понять, почему он не выходит на связь? У них же спутниковые телефоны! Мы разговаривали днём и всё было нормально…       – Может, батарейки сели, а другие в лагере, – ответила Белль, коснувшись руки Камиллы. – Или просто вся электроника вышла из строя – в том районе такое часто случается. Я уверена, завтра мы узнаем, что с ними всё в порядке, поверь мне.       Кам улыбнулась и согласно закивала:       – Да-да, ты права, с ними всё в порядке…       Она прижала ладонь Белль к губам и прикрыла глаза, счастливо улыбаясь.       – Как ты вкусно пахнешь… – прошептала Камилла. – Я обожаю фиалки… И пионы… – продолжила она, переведя взгляд. – Они почти завяли, и я собиралась утром выбросить их. Но ты пришла, и они расцвели…       «Завтра ты будешь ненавидеть запах фиалок, – подумала Белль. – И эти пионы. Впрочем, если их подарил Фредерик, может, они избегут печальной участи».       …Вдруг перед глазами у неё возник широкий уступ на северном склоне Джоэля и раскинувшийся на нём базовый лагерь, пестреющий крохотными с такой высоты палатками. Затем раздался низкий всё возрастающий гул, грохот – и тяжёлые пласты снега и льда вперемешку с камнями и глиной с рёвом понеслись вниз, стирая с лица земли всё, что встречалось на пути, и вот на месте лагеря – серо-коричневое месиво, тяжёлое и твёрдое, как бетон, в котором никто не выживет…       Белль сморгнула пугающую картину, почувствовав острое желание выпить что-то покрепче чая.              …Камилла, конечно, не отпустила фейри домой, и та не стала настаивать. Они легли, и Кам немедленно уснула, обняв одной рукой Белль. Дыхание у спящей выровнялось, и только оно одно, да тиканье часов на стене и стрекотанье сверчков за окном нарушали ночную тишину.       Аннабелль же никак не могла уснуть. Выбравшись из объятий Камиллы, она сидела на постели и перед глазами пролетали обрывки воспоминаний… Ей вспомнился дедушка: его голос, его ярко-голубые глаза, и как она сидела у него на коленях, а он пел ей песни, рассказывал старые легенды или семейные предания... Потом ей вспомнились вертолёты над Линденширом, чей рёв был слышен днём и ночью, толпы чужих людей в доме, выражающих соболезнования, и бессонные ночи на мокрых от слёз подушках; вспомнился подаренный дедушкой на одиннадцатилетние плюшевый дракон, с которым она не расставалась после случившегося несколько лет, а позже увезла с собой в Торнфилд, и надежда, что дедушка вот-вот войдёт в дверь и всё будет как прежде… Его тело так и не нашли, объявив без вести пропавшим и, вероятно, погибшим. Родители хотели поставить на семейном кладбище могильный камень, но Аннабелль упросила их не делать этого. Ей казалось, будто могильная плита навсегда закроет ему путь домой. И тогда Тэйлоры посадили недалеко от дома дуб. Маленькая Белль проводила около него всё свободное время и даже делала там уроки. Неудивительно, что через год саженец превратился в большое сильное дерево, на чьих ветвях, забравшись высоко-высоко, девочка могла сидеть среди густой листвы, прячась, когда ей не хотелось ни с кем разговаривать.       Белль подумала, как здорово было бы сейчас оказаться дома, снова спрятаться в ветках и как следует выплакаться. Это ей всегда помогало. Жаль, Линденшир далеко…       Она наконец снова легла и, прижавшись лицом к подушке Фредерика, вдохнула аромат его парфюма: хвоя, цитрус и свежесть океанского бриза. О, Лилит, это так прекрасно, точно во сне… А сквозь парфюм она чувствовала другой, гораздо более пьянительный, дурманящий, едва уловимый запах его кожи. «Утром Камилла меня убьёт», — мрачно подумала Белль, перевернувшись с бока на спину. При других обстоятельствах Кам ни за что бы не позволила лечь ей на эту постель да ещё и со стороны Фредерика. Надо уйти пораньше, а лучше — прямо сейчас — вновь сказала себе Белль и вдруг провалилась в тягучую тяжёлую дрёму.              Она очнулась, когда за окном стало светать. Осторожно выбравшись из объятий крепко спящей Камиллы, фейри села на кровати. Перед глазами плыло, в голове гудело и ныла каждая клеточка тела. «Ох, всё-таки надо было уходить сразу», — вновь подумала Белль, поднимаясь с кровати и бредя в кухню, чтобы выпить воды. Нет, стакан воды здесь не поможет. Нужно как можно скорее к океану. А ещё было бы неплохо поговорить с теми, кто всецело будет на её стороне. Так что нужно поторопиться.              …Белль не успела отойти от дома далеко, когда возле неё остановилась машина. Фейри спросила у водителя, мужчины лет сорока пяти, куда он едет, и он, конечно, ответил, что отвезёт леди Аннабелль куда угодно. Та возразила, что она вовсе не леди, и подумала про себя: а есть ли в Торнфилде хоть кто-то, кто не знает её в лицо?..       Мужчина, как оказалось, работал на заводе у Генри и как раз ехал на смену. Он был разговорчивым и с увлечением рассказывал Белль и про работу, и про семью, восхищенно глядя на неё в зеркало дальнего вида, и она несколько раз улыбнулась ему в ответ. От его простодушного детского восторга фейри почувствовала себя несколько лучше.              Водитель высадил ее у самого спуска к океану, галантно открыв перед ней дверь. Поблагодарив его, она сошла по узкой тропке к самому берегу, на который с плеском набегали пенные волны. Небо на востоке постепенно розовело: скоро из-за хребта Ружейников покажется солнце.       Фейри разделась и, бросив одежду на камни, вошла в воду. Отойдя от берега, Белль быстро поплыла, глубоко подныривая.       Спустя несколько минут Аннабелль перевернулась на спину и лежала, покачиваясь на волнах, а океанская прохладная вода ласкала её обнаженное тело.       – О, Лилит, как же хорошо!.. – простонала фейри, чувствуя, как уходят усталость и боль и по телу разливается свет.       Она нырнула и поплыла к берегу, как вдруг в воде разлилось нежное пение. Перестав грести, Белль выдохнула из лёгких почти весь воздух и плавно стала опускаться под воду. «Уже почти рассвело… – рассеянно подумала она. – Неужели они вернулись в залив ради меня?..»       Пение приближалось и вскоре окутало её точно коконом, околдовывая, убаюкивая.       – Сестрица, сестрица! – звали прекрасные голоса сквозь шелест волн. – Горестно нам глядеть, как ты губишь себя: тяжкий камень в груди носишь и любовью его зовёшь. Любовь, сестрица, – это плавники в воде и крылья в воздухе, от любви, сестрица, жизнь должна слаще делаться. Бедная наша сестрица, никто тебя не приласкает… – Аннабелль почувствовала, как невидимые пальцы заскользили по её ягодицам, по рёбрам, по обнаженной груди, поиграли волосами; невидимые губы запечатлели десятки невидимых поцелуев на её щеках, шее, закрытых веках и наконец губах, даря дыхание. – Сладкая, нежная наша сестрица, – пропели голоса, – разве правильно иссушать себя ради простого человека? Приведи её к нам, мы защекочем её до смерти, а ты получишь её жениха.              Услышав последние слова, Аннабелль раздраженно стряхнула с себя невидимые руки:       – Ещё чего! – и поплыла к берегу.       – Не обижайся на нас, сестрица, не гневайся! – раздался ей вдогонку хор голосов и вскоре вновь окружил её. – Та девушка – она же не нравится тебе!       – Если кто-то не нравится мне, это не значит, что он заслуживает смерти, – возразила Белль.       – Любой, кто причиняет страдания дочери Лилит, заслуживает смерти, – пропели голоса.       – Я не только дочь Лилит, но и дочь Евы, – ответила Белль. Она была уже почти у берега.       – Это лишь до поры до времени, маленькая сестрица. Лишь до поры до времени…       – Что вы имеете в виду?.. – спросила Белль, но сирены не ответили ей, растворившись в рассветном плеске волн. Впрочем, ничего другого от них и не стоило ожидать. Как и воспринимать их слова всерьёз: ведь она не может перестать быть человеком, как и перестать быть фейри.       Впрочем, защекотать человека до смерти и в процессе напиться его кровью – это они могли запросто. Но, разумеется, не в заливе святого Элреда.       Стряхивая ладонями солёные капли воды и одеваясь, Белль думала: а хотела ли бы она, чтобы Камилла – ну не умерла, конечно, а, к примеру, уехала куда-нибудь навсегда? Конечно, это было бы замечательно, но ведь дело не в Камилле, а во Фредерике. Белль желала, чтобы он сам выбрал её, и не потому, что Камилла вдруг исчезла, а потому, что просто захотел быть только с ней, с Белль.       Небо полностью посветлело, из-за хребта Ружейников показался краешек солнца. Фейри подняла с песка лавандовые конверсы и побрела по самому краешку моря, чувствуя, как щекочет босые ступни влажный песок и как пенистая волна то и дело лижет щиколотки.       Белль вдруг подумала, почему же этой ночью она так легко сорвалась и побежала утешать Камиллу? Возможно, дело было в том, что ей не хотелось, чтобы Кам испытала те же чувства, что испытала сама Белль в одиннадцать лет, когда ей сообщили, что дедушка пропал без вести после схода лавины. Пожалуй, это было самой сильной мотивацией. Но разве глубоко в подсознании она не жаждала власти над Камиллой? Не хотела владеть её настроением, её мыслями, её чувствами? Разве ей не захотелось, воспользовавшись уязвимостью Камиллы, испытывающей такие сильные эмоции, поцеловать её в губы, чтобы та бы надолго забыла поцелуи Фредерика?       Вспомнив о Фредерике, Белль ужаснулась самой себе и остановилась как вкопанная.       «Нет, я не такая! – подумала она возмущённо. – Я не плохая! Я бы ни за что так не поступила с Камиллой! И вообще я больше не стану никого целовать! Вот», – твёрдо решила она и зашагала бодрее.              Тут ей как назло вспомнился недавний поцелуй судьи и все её поцелуи в старшей школе Торнфилда. Началось всё, конечно, по незнанию: она поцеловала плачущую навзрыд Трейси, чтобы утешить, не предполагая, к чему это может привести.       С первого дня обучения в Торнфилдской средней школе Трейси травила Белль: высмеивала, обзывала, распускала сплетни, настраивала против неё других девочек, толкала, приклеивала к волосам жвачку и подбрасывала в школьную сумку испорченную еду. И всё из-за ревности: Трейси считала, что Белль хочет увести у неё парня. Фейри иногда думала, что, если бы не поддержка мэра, Трейси бы её убила.       Но когда в феврале умер папа Трейси, она так горько плакала несколько дней, была в таком отчаянии, так похудела и осунулась, точно вся жизнь ушла из неё, что Аннабелль забыла все обиды. Она вспомнила, каково было ей самой, когда пропал дедушка, вспомнила своё отчаяние, тоску и безысходность и ей стало жаль Трейси. Ей захотелось утешить её, и, поддавшись неясному порыву, она прижалась губами к губам плачущей одноклассницы. В один миг Трейси совершенно переменилась: она перестала плакать, улыбнулась и ответила на поцелуй. В тот же день она рассталась со своим до сих пор столь яростно оберегаемым бойфрендом и больше не смотрела на парней, только на Аннабелль, повсюду следуя за ней точно тень. Это закончилось лишь через два месяца, в начале апреля, когда родители насильно увезли дочку в Лондон, осознав, что эта одержимость сама не пройдёт и нужна смена обстановки. И это действительно помогло: Трейси вернулась в школу в мае, помирилась со своим парнем и продолжила жить так, как жила до смерти папы и того злополучного поцелуя, а Белль она стала просто игнорировать.       Конечно, Аннабелль не знала, что её поцелуй так подействует, но всё равно страшно корила себя. Но лишь первое время. Когда Трейси вернулась из Лондона и стала вести себя как ни в чём ни бывало, фейри немного успокоилась. А после Молочного бала уехал Фредерик и не возвращался почти год. Возможно, Белль не только грустила, тоскуя по нему, но и злилась. Порой она даже не испытывала сожаления, целуя особенно докучавших ей девушек и парней. Именно тогда она пришла к выводу, что, хоть поцелуи весьма полезны для достижения целей, удовольствие от них явно переоценено: ничего такого, что описывали в книгах или показывали в кино, она не испытывала. Вдобавок после них у неё болела голова.       Увы, её поцелуи никому не приносили настоящего счастья. Может быть, только Кевину и его семье. Ведь благодаря её поцелуям он перестал употреблять амфетамины, на которых сидел с тринадцати лет.       Шагая по берегу океана, Белль подумала, что Кевин был единственный в школе, с кем она чувствовала себя самой собой и при этом не одинокой. Если бы не дружба с ним, особенно в последний год, когда Фредерик уехал в Лондон, – она бы сошла с ума.       «Жаль, что они с Джошем не приедут на Молочный бал», – с грустью подумала Белль, сворачивая на дорогу, ведущую к дому.       Солнце поднялось над хребтом Ружейников, заливая просыпающийся Торнфилд мягким радостным светом. Джоэль, кроме самой верхушки был ещё в тени, как и видный с побережья краешек Загадочницы. Где же там Фредерик?..