Вопрос 21: Если бы ты мог прожить до 90 лет и в последние 60 лет сохранить либо разум, либо тело, что бы ты выбрал?

Утро началось с войны за одеяло. Точнее, с того, что Гермиона проснулась от пронизывающего холода и обнаружила, что всё покрывало обернуто вокруг Драко, как кокон вокруг особенно изнеженного шелкопряда. Он спал с блаженным выражением на лице, одну руку закинув за голову. Она лежала в одном тонком пододеяльнике, дрожа. — Малфой, — прошипела она, дергая край одеяла. — Ты одеяльный вор. Он только хмыкнул во сне и закутался крепче. — Я не шучу. У меня уже синие пальцы ног. Я сейчас превращу твои волосы в гнездо для летучих мышей. Один серый глаз приоткрылся, лениво и самодовольно. — Твои пальцы ног всегда холодные, Грейнджер. Как у русалки. Это твоя базовая настройка. — Русалки топят людей за меньшее, — она потянула одеяло сильнее, но он не отпускал. — Отдавай. — Это моё одеяло. Я его согрел. Принцип «нагрел — владей». — Это наше одеяло! — она вскочила на колени, пытаясь выдернуть ткань из-под него. — Контракт! Равные права на постельные принадлежности, пункт… — Контракт аннулирован, — напомнил он, открывая уже оба глаза. Уголки его губ подрагивали. — Или ты уже забыла нашу тихую, крамольную сделку? Той, что была вчера за кофе? Ты сама сказала: «Никаких контрактов». Гермиона замерла, всё ещё в позе агрессивно настроенной цапли. Память накатила волной: их разговор на террасе, её согласие, его рука в её руке… Она покраснела и плюхнулась обратно на подушку. — Чёрт. — Вот видишь, — он с торжествующим видом натянул одеяло до подбородка. — Значит, одеяло моё. Она фыркнула и, решив действовать иначе, резко впилась пальцами ему в бок. — Ай! Он вздрогнул и откатился, выпуская из рук драгоценную добычу. Гермиона моментально набросилась на освободившуюся половину, заворачиваясь в неё с победным видом. — Гриффиндорская тактика. Прямая и эффективная. — Подло и без чести, — проворчал он, потирая бок, но в его глазах танцевали смешинки. — Это называется «адаптация под противника». Теперь у нас каждый сам за себя, Малфой. Будь бдителен. Они провалялись так ещё полчаса, споря о том, чья очередь готовить завтрак, кто виноват в том, что в доме нет нормальное еды и можно ли считать яичницу, сделанную магией, настоящей едой. Спор разрешил Бер, материализовавшийся с характерным хлопком у камина с подносом, полным круассанов, и выражением глубокого удовлетворения на морщинистом лице. — Мистер и мисс должны хорошо кушать! — объявил он, расставляя тарелки на старом сундуке, который они накануне приспособили под стол. — Чтобы силы были! Для важных дел! Гермиона, всё ещё закутанная в одеяло, как в тогу, покраснела до корней волос. Драко, напротив, выглядел невозмутимым. — Спасибо, Бер. Ты, как всегда, провидец. — О, нет-нет, господин! Бер просто чувствует! — эльф склонился в почтительном поклоне и исчез, оставив запах свежей выпечки и лёгкое чувство неловкости. — Важные дела, — пробормотала Гермиона, отламывая кончик круассана. — Он, кажется, имеет в виду что-то определённое. — Может, он про планирование свадьбы? — предположил Драко с нарочитой серьёзностью. — Нам же нужно выбрать между призраками моего рода и опасностью быть задавленными вязаными свитерами в саду у Уизли. — Не смей, — она бросила в него крошку, но не смогла сдержать улыбки. — Если ты думаешь, что я позволю Молли Уизли заниматься цветочными композициями для моего брака, ты сильно ошибаешься. Я скорее выйду замуж на краю этого утёса в одиночестве. — Свидетелем буду я? — он поднял бровь.. Они завтракали под этот лёгкий, почти беззаботный разговор. Они смеялись над тем, как Бер пытался навести порядок в ещё пустом доме, вытирая несуществующую пыль с голых стен. Драко рассказал, как однажды в Париже его приняли за модель и пытались уговорить на дефиле в одежде из перьев. Гермиона, в свою очередь, призналась, что в первые месяцы работы «Медиоран» она по ошибке заказала двадцать листов латуни вместо лазурита. — Так вот откуда у тебя там эти странные блестящие штуки в приёмной! — рассмеялся Драко. — Я думал, это такой современный арт. — Это напоминание, что даже у перфекционистов бывают проколы, — улыбнулась она. — И что иногда из ошибок рождается что-то новое. Затишье было приятным, почти гипнотическим. Как будто они оба решили дать себе передышку — день без прошлого, без будущего, без боли. Просто два человека в смешном, полупустом доме у моря, которые учатся быть друг с другом. На пляже, у подножия утёса, они нашли груду гладких, отполированных волнами камней. Драко, к её изумлению, оказался мастером запускания блинчиков по воде. Он терпеливо показывал ей правильный замах. — Не кистью, Грейнджер, всем корпусом. Плавно. Как будто отпускаешь птицу. Её камень булькнул и сразу утонул. Его же пролетел над водой пять раз, прежде чем скрыться в волнах. — Показываешь себя, — проворчала она, но беззлобно. — Всему своё время. Через пару десятилетий научу. Они сидели на большом плоском валуне, смотрели на горизонт и молчали. Лёгкость постепенно таяла, уступая место чему-то более вдумчивому, но не тяжёлому. Просто тихому. — Знаешь, — сказала она, вертя в пальцах ещё один камешек, — иногда я думаю, что мы здесь… как на необитаемом острове. Всё, что было — там, за морем. А здесь только мы и эти камни. — Неплохой остров, — заметил он. — Есть эльф-повар. И нет диких животных. Если не считать тебя в утреннем гневе. — Тише, — она толкнула его плечом. — Но серьёзно… Как будто мы украли этот кусок времени. Вырвали из реальности. — Так и есть, — он откинул голову, подставляя лицо солнцу. — И я не собираюсь его возвращать. Когда они вернулись в дом, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в тёплые, медовые тона. Бер, словно читая их мысли, оставил у камина термос с горячим шоколадом и две толстые кружки. Они устроились на том самом покрывале перед уже потухшим, но всё ещё тёплым камином. Лёгкость окончательно испарилась. Осталась только тишина, полная невысказанного. Они оба чувствовали её вес. Теперь, после дня смеха и простоты, честность вчерашнего дня висела между ними не болезненным грузом, а неким долгом. Он рассказал свою историю. Всю. Теперь была её очередь доплатить по этому счёту. Она пила шоколад, чувствуя, как сладкий напиток согревает её изнутри, придавая храбрости, которой ей так не хватало. — Ты рассказал свою историю, — продолжила она. — Весь свой ужас. От золотой клетки до пустого бального зала. Это было... мужественно. А я, — она сделала глоток чая, будто ей нужно было смочить горло для долгой речи, — я опустила всё. Половина правды - половина во лжи. Я должна тебе рассказать момент из моей биографии. Потому что иначе я... мы не сможем двигаться дальше. Он замер, чашка застыла в воздухе на полпути к губам. — Всё, что было между войной и той женщиной, что отказала тебе в контракте. Всё, что объясняет, почему «личные причины» оказались важнее миллионов галлеонов и деловой репутации. Хочешь узнать? Вопрос был риторическим. Они оба знали ответ. Но он всё же кивнул, медленно, почти благоговейно. — После войны, — начала она, и её голос приобрёл тот ровный, бесстрастный тон, которым она, вероятно, делала доклады в Министерстве, — я была... поломанным механизмом. Я функционировала. Даже блестяще. Гермиона Грейнджер, героиня, гений, спасительница мира. Но внутри был хаос. Вина за тех, кого не спасла. Ярость на систему, которая позволила всему этому случиться. И пустота. Та самая, о которой я говорила у фонтана. Я заливала её работой. Отдел магического права. Я хотела менять мир законами, раз уж заклинания оказались недостаточны. Она отставила чашку, её пальцы начали нервно теребить край кофты. — Ко мне попалось дело. Казалось бы, рядовое. Контрабанда артефактов из Восточной Европы. Но цифры не сходились. Стоимость партий была слишком низкой для тех предметов. Я стала копать глубже. И наткнулась на... чёрный рынок памяти. Драко поставил чашку с тихим лязгом. — Памяти? — Не воспоминаний в кристаллах, как в Греции. Нет. Это было тоньше, изощрённее и в тысячу раз ужаснее. Существовала целая группа так называемых отчистителей разума. Они специализировались на живых людях. Чаще всего — на бездомных волшебниках, странниках, тех, кого не ищут. Они... вырезали у них наиболее яркие, сильные, эмоционально заряженные воспоминания. Не все, а избранные куски: момент первой любви, чувство абсолютного триумфа, победы, даже переживание редкой, изысканной боли. А затем они вживляли эти воспоминания другим — богатым, скучающим, эмоционально бедным клиентам. За огромные деньги. Ты можешь купить себе ощущение, что выиграл Кубок Мира по квиддичу. Или что тебя любила самая красивая ведьма твоего поколения. Или что ты совершил дерзкое преступление и вышел сухим из воды. Твоё сознание принимает это за чистейшую правду. Он побледнел. Идея была настолько чудовищной, что даже его, видавшего виды, от неё затошнило. — Гермиона... Это... — Это было вне всяких законов, даже наших, довольно гибких, — кивнула она. Её лицо было маской, но в глазах вспыхивали отголоски того ужаса. — Я вышла на одного из курьеров. Мальчишку, напуганного до полусмерти. Он согласился дать показания. Пришёл ко мне в кабинет в Министерстве. Я была так уверена в себе. Так горда, что наконец-то раскрываю это гнездо. Я предложила ему чай, чтобы успокоить... — её голос дал первую трещину, став тише, хриплее. — Когда я повернулась, палочка уже была направлена на меня. Оно растворило границы между внутренним и внешним, между «своим» и «чужим» в памяти. Мальчик был не свидетелем. Он был бомбой. Носителем специально подобранного набора... чужих кошмаров для меня. Драко встал. Он не мог больше сидеть. Он подошёл к окну, спиной к ней, но каждое его плечо было напряжено, как тетива. — Что они тебе вживили? — его голос был низким, звериным. — Всё, что могло сломать Гермиону Грейнджер, — ответила она просто. — Я... я помнила, как убиваю своего брата. У меня никогда не было брата, но я помнила тепло его крови на руках, запах его волос, его детский смех, который я оборвала Авадой. Я помнила, как наслаждаюсь болью других. Как применяю «Круциатус» к ребёнку, к младенцу, и чувствую при этом опьяняющий восторг. Я помнила, как клянусь в верности Волан-де-Морту, как чувствую его холодную кожу под своими пальцами. Я помнила, как предаю Гарри и Рона, как веду Пожирателей в палатку в лесу. Это были не картинки, Драко. Это были мои воспоминания. Со всеми тактильными ощущениями, запахами, эмоциями. Моя психика, мой мозг, моя душа — они кричали, что это правда. Я знала, что это ложь, рационально, где-то в последнем крошечном уголке разума. Но всё остальное... всё остальное верило. Полностью. Она замолчала, её дыхание стало прерывистым. Она сжала руки в кулаки так, что костяшки побелели. — Первую неделю я провела в своей квартире. Под самыми сильными охранными чарами, какие только могла наложить. Я не могла доверять никому. Как я могла отличить, кто настоящий друг, а кто — ещё одно вживлённое воспоминание? Я не могла есть, не могла спать. Я слышала голоса. Видела лица в стенах. Я пыталась применить стандартные заклинания на исправление памяти... они только смешивали всё в ещё более чудовищную кашу. Я перестала понимать, где я, кто я, какой год на дворе. Я была... контуженной. С дырой в разуме, через которую лился чужой, отравленный ад. Драко резко обернулся. Его лицо исказилось не гневом, а чем-то более страшным — безграничным, леденящим состраданием и яростью. — Почему ты не позвала... кого угодно? Поттера? Уизли? — Потому что в один из моментов «просветления», — выдохнула она, — я «помнила», как рассказываю им обо всём... и как они смотрят на меня с отвращением и ужасом, как Гарри направляет на меня палочку. Это воспоминание было таким же реальным, как этот стол. Доверять было смерти подобно. В прямом смысле. Я была в одном шаге от того, чтобы или наложить на себя руки, чтобы прекратить этот кошмар, или чтобы моё сознание окончательно рассыпалось, и я навсегда осталась бы овощем в Святом Мунго. Она подняла на него глаза. В них не было слёз. Только выжженная пустота. — А потом... во мне что-то щёлкнуло. Та самая, проклятая одержимость. Я не могла позволить им выиграть. Не могла позволить сделать со мной то, что они делали с другими. Я — самая умная ведьма своего поколения. Я должна была вытащить себя сама. Или умереть, пытаясь. Она описала следующие месяцы сухим, отстранённым тоном, но за каждым словом сквозил ужас. Забаррикадированная библиотека в её квартире. Древние, запретные фолианты по мнемомагии и нейромантии, те, что пахли безумием и кровью. Эксперименты на себе. Ритуалы, которые разрывали сознание на части, чтобы вычленить чужеродные вкрапления. Боль, которая была острее любой пытки, потому что это была боль души, разбираемой по кусочкам. Она создала свою собственную методику — симбиоз магической хирургии и почти магловской психологии. Она была и хирургом, и пациентом, и кричала в голос, когда «выжигала» особенно цепкие, гадкие воспоминания-паразиты. — Я вычистила себя, — закончила она, и её голос вдруг сорвался, став тихим и хрупким. — До основания. Я нашла каждую чужую нить и выдернула её. Когда всё закончилось... когда я наконец снова стала собой... я посмотрела в зеркало и не узнала лицо. Оно было моим, но глаза... глаза были чужими. Они видели слишком много. Они знали цену всему. И я приняла решение. Она выпрямилась, и в её позе появилась та самая ледяная стать, которую он ненавидел и которой невольно восхищался. — Я больше никогда не буду уязвима. Никогда. Я построю такие стены, через которые не просочится даже намёк на чужое влияние. Чувства, доверие, спонтанность — всё это оказалось дырами в броне. Я оставила себе только логику, факты, расчёт. Я уволилась из Министерства. На деньги, оставленные мне... ну, в общем, на деньги я купила поместье и основала «Мадиоран». Я решила, что буду иметь дело только с тем, что можно взвесить, измерить и прописать в контракте. Камень. Металл. Цифры. Я заперлась в этой новой личности, как в неприступной башне. И мне было... спокойно. Мне было безопасно. Пока, — она сделала паузу и посмотрела прямо на него, — пока не появился ты. Со своим дерзким предложением, со своей игрой, со своими вопросами, которые били точно в щели между плитами моей брони. И тогда это было страшнее, чем любое проклятье. Тишина, которая воцарилась после её монолога, была оглушительной. Дождь барабанил по крыше, море ревело, но внутри их маленького купола царила мёртвая, звонкая пустота. Драко стоял, прикованный к месту. Всё в нём кричало. Кричало от ярости на тех, кто это сделал. Кричало от боли за неё. Кричало от ужасающего восхищения её силой. И кричало от осознания чудовищной ответственности, которая теперь лежала на нём. Он подошёл к ней. Не быстро. Медленно, как к дикому, смертельно раненому зверю. — И когда я пришёл к тебе за рубинами... — начал он. — Ты пришёл с пустыми руками и полным самомнением, требуя того, что было моим, — перебила она, и в её голосе впервые за весь рассказ прозвучала живая эмоция — старая, закаменевшая обида. — Ты был олицетворением всего, от чего я бежала: ненадёжности, эгоизма, игры без правил. Твоё имя, твоё прошлое... это был красный флаг. Самый большой из возможных. Личные причины... Да, Драко. Самые что ни на есть личные. Я скорее сожгла бы «Мадиоран» дотла, чем добровольно впустила в свою жизнь ещё один вирус хаоса и потенциального предательства. Он кивнул, принимая удар. Он его заслужил. Сто раз заслужил. — А потом... ты всё же согласилась. На контракт. На игру. Почему? Не только из-за Крофтеров. Она долго смотрела на него, и в её глазах шла борьба. — Потому что я увидела в тебе то же, что было во мне, — наконец призналась она шёпотом. — Сломанность. И попытку её склеить чем-то новым. Бизнесом, деньгами, контролем. Я подумала... я подумала, что, возможно, это безопасный способ проверить. Не людей. Себя. Смогу ли я снова взаимодействовать, не теряя себя. И... — она отвернулась, — И потому что где-то в самом низу, под всеми слоями страха и боли, сидела девочка, которая помнила мальчика в Выручай-комнате. Который был для неё отдушиной. И которой было до безумия любопытно — что осталось от него. — И что осталось? — спросил он, и его голос дрогнул. Она снова посмотрела на него. Долгим, изучающим взглядом. — Я не знаю. Я вижу и мальчика, и мужчину. Вижу тени отца и попытку их отбросить. Вижу расчёт и... проблески чего-то другого. Одна правда поверх другой, поверх лжи, поверх боли. Я не могу всё это расшифровать. И это пугает. Потому что моя безопасность построена на ясности. — А я, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Они теперь дышали одним воздухом. — Я смотрю на тебя и вижу самую сильную, самую храбрую, самую невыносимо упрямую женщину, которую я когда-либо встречал. Я вижу шрамы, которые глубже, чем любые мои. И я вижу... дверь в твою башню. Треснувшую. И это самое страшное и самое прекрасное, что со мной происходило. — Не заходи туда, — прошептала она, но это не было приказом. Это была мольба. — Я не знаю, что там, за дверью. Я сама там не была много лет. Там может быть пустота. Там могут быть обломки. Там могут сидеть призраки тех ложных воспоминаний. — Я не боюсь призраков, — сказал он тихо. — Я вырос среди них. — Я боюсь, — призналась она. И в этом признании было больше силы, чем во всех её защитных стенах. — Знаю. Он не стал пытаться её обнять. Не стал гладить по волосам. Он просто стоял, разделяя с ней этот груз, этот ужас, эту хрупкую надежду. — Что теперь? — спросила она, и её голос звучал потерянно. — Ты знаешь. Всё. Самую грязную, самую слабую, самую сломанную часть. Теперь ты можешь развернуться и уйти. И будешь прав. Это разумно. Это безопасно. Он покачал головой. В его серых глазах, казалось, бушевала вся ярость северного моря, но в самом центре бури был штиль. Твёрдый, незыблемый. — Разум и безопасность довели нас обоих до ручки, Грейнджер. До одиноких башен и пустых залов. Мне они осточертели. — Что ты предлагаешь? — в её голосе снова зазвучал вызов. Последняя линия обороны. — Я ничего не предлагаю. Ни контрактов, ни сделок, — он сделал последний, решающий шаг. Теперь их лица были в сантиметрах друг от друга. — Я просто говорю. Если хочешь остаться, останься просто так. Не из-за общего дома, не из-за сделки, не потому что так безопасно или логично. Останься потому, что тебе, как и мне, чертовски надоело бояться. Останься и позволь мне... позволь мне просто быть рядом. Когда тебе будет страшно. Когда призраки будут слишком громкими. Когда захочешь молчать или кричать. Я буду здесь. Не идеальный. Не святой. Сломанный, злой, циничный. Но твой. Если захочешь. Он протянул руку. Не чтобы взять её. Просто открыл ладонь между ними. Жест, лишённый агрессии, требований, манипуляции. Просто выбор. Мост, протянутый над пропастью её кошмаров и его вины. Гермиона смотрела на его руку, как на самую сложную загадку в жизни. Всё её существо рвалось на части. Инстинкт самосохранения выл сиреной, приказывая отшатнуться, захлопнуть дверь, замуровать трещину цементом из холодного расчёта. Но что-то другое... что-то глубинное, измученное годами одиночества в крепости, смотрело на эту руку как на спасение. Это было не безопасно. Это было безумие. Но разве не в этом была их общая черта? Одержимость безумием? Она закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. А потом медленно, будто каждое движение причиняло боль, она подняла свою руку и положила её в его. Не для рукопожатия. Она просто позволила своей ладони лечь на его, позволила пальцам коснуться его кожи. Это было не сплетение пальцев. Это было прикосновение. Первое по-настоящему добровольное, не обусловленное контрактом или случайностью, прикосновение после всего, что она рассказала. Её рука дрожала. Его — была твёрдой и тёплой. Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не позволила им упасть. — Я не обещаю, что будет легко, — выдохнула она. — Я не обещаю, что не захлопну дверь перед твоим носом в панике. Я не обещаю доверять. Не сейчас. — Я не прошу обещаний, — сказал он. Его пальцы слегка сомкнулись вокруг её руки, не сжимая, просто заключая в тёплое кольцо. — Я прощу просто возможности. Одного дня. Одного утра. Одной этой минуты. Они стояли так, рука в руке, под искусственным небом из дождя и магии, с прошлым, которое было кошмаром, и будущим, которое было пугающей неизвестностью. И в этот момент, в этой немой точке между отступлением и падением, Гермиона почувствовала не страх. Она почувствовала странное, почти невыносимое облегчение. Груз, который она несла в полном одиночестве все эти годы, теперь... не исчез. Но его тяжесть распределилась на две пары плеч. Дождь усилился, переходя в настоящую бурю. Но внутри их купола было тихо. И в этой тишине, впервые за долгое время, не было одиночества. Она не знала, что будет завтра. Не знала, справится ли она, справятся ли они. Но она знала одно: в этот миг, держа его руку, слушая ярость стихии, от которой он её защитил, она была. Не выживала. Не пряталась. А просто была. И этого, как ни странно, было достаточно.