Вопрос 25: Поделись личной проблемой и своими чувствами и спроси партнёра, как бы он справился с ней.

Утро пришло тихо, стелясь по дому холодным, серым светом. Гермиона проснулась первой. Её шея ныла от неудобной позы, все мышцы гудели усталостью, но в голове была странная, хрустальная ясность. Она лежала, прижавшись щекой к груди Драко, и слушала ровный стук его сердца. Он спал, его дыхание было глубоким и спокойным, но даже во сне его рука крепко держала её за талию, будто боясь, что она исчезнет. Он испугался, — подумала она, глядя на его расслабленные черты. Я напугала его вчера. По-настоящему. Не гневом, а страхом. Своим животным, неприкрытым ужасом. Ей было стыдно за истерику, за крик, за эти дурацкие слёзы. Но под стыдом клокотало что-то другое — облегчение. Яд вышел наружу. Страх был назван, обличён, показан. И он… он остался. Он не сбежал от этого чудовища, которое жило в ней. Он сжёг бумаги. Он выбрал её. Что, если я ошибаюсь? — зашептал внутренний голос, тот самый, что всегда искал подвох. Что, если он просто отступил на время? Что, если эта жажда мести просто затаится и съест его изнутри? Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот голос. Она научилась этому — вычленять из потока сознания враждебные, навязанные мысли. Этот голос был её собственным, но пропитанным ядом прошлого опыта. Доверься, — приказала она себе. Просто доверься. Он заслуживает этого. Ты заслуживаешь этого. Рядом Драко пошевелился, его дыхание сбилось. Он проснулся. Она почувствовала, как его тело напряглось на секунду, как сознание пронеслось по вчерашним событиям, а затем расслабилось, когда он осознал, где он и с кем. Он не открыл глаза сразу. Его мысли были тяжёлыми, как свинцовые шары. Я чуть не потерял её, — пронзило его с новой силой. Из-за своей гордыни. Из-за желания быть не тем, кто она просит, а тем, кем я сам хочу быть в её глазах. Идиот. Самовлюблённый, глупый идиот. Он вспомнил её глаза — полные не гнева, а абсолютного, леденящего ужаса. Ужаса за него. Никто и никогда в его жизни не боялся за него так сильно. Никто не считал его настолько хрупким, настолько уязвимым. Для отца он был инструментом, для матери — надеждой и разочарованием, для мира — либо злодеем, либо искуплением. Только она увидела в нём человека, которого можно сломать. И её это не оттолкнуло — это привело её в бешенство. «Твоя смерть… потому что больше родных у меня не осталось». Эти слова жгли его изнутри. Были одновременно самой страшной и самой прекрасной фразой, которую он когда-либо слышал. Страшной — потому что на него возложили ответственность, которую он, казалось, нёс так небрежно. Прекрасной — потому что это была правда. Он стал её семьёй. По своей, дурацкой, окольной, контрактной схеме, он пробрался в самое сердце её одинокой вселенной и занял там место. Что теперь? — спрашивал он себя. Как жить с этим знанием? Как быть тем, кто не подведёт? Как удержаться от инстинктивного рывка в бой при первой же угрозе? Он открыл глаза. Его взгляд встретился с её — тёмным, внимательным, изучающим. Никто из них не сказал «доброе утро». Не спросил, как спалось. Не сделал вид, что вчерашнего не было. Это утро было другим. Оно было после. — Я не жалею, что закричала, — тихо сказала Гермиона, первой нарушив тишину. — Но я сожалею, что… что так сильно тебя напугала. — Ты должна была напугать, — ответил он, его голос был скрипучим от сна. — Мне нужно было это. Увидеть это. Почувствовать, что на кону. Я был… слеп. Он приподнялся, опираясь на локоть, и смотрел на неё. На её уставшее лицо, на тени под глазами. — Я не герой, Гермиона. Я никогда им не был. Я трус. Я выживал. Потом я притворялся. А потом… потом я встретил тебя и решил, что смогу притвориться героем. Для тебя. Это было глупо и… оскорбительно для тебя. — Это не было оскорбительным, — она дотронулась до его щеки. — Это было человечно. Ты хотел исправить то, что нельзя исправить. Защитить меня от того, от чего уже нельзя защитить. Это… это нормально. Пока это не заводит тебя в могилу. — Ты права во всём, — он закрыл глаза, прижимаясь к её ладони. — Я лезу не в своё дело. Моё дело… моё дело здесь. С тобой. — Наше дело, — поправила она. — И оно не в том, чтобы рыскать в прошлом. Оно в том, чтобы построить настоящее. Настоящее, в котором нет места этим… людям. Он кивнул, открыв глаза. — Я боюсь, — признался он шёпотом, как будто это была государственная тайна. — Я боюсь, что эта злость внутри меня никуда не денется. Что я буду лежать рядом с тобой и думать о них. И ненавидеть себя за то, что я ничего не делаю. — Делай что-нибудь, — сказала она. — Но делай здесь. Строй этот дом. Помоги мне выбрать ужасный цвет для штор. Научись наконец ловить рыбу. Каждое утро, когда ты выбираешь быть здесь, а не в погоне за призраками, — это победа. Не тихая, не громкая. Наша. Он задумался над её словами. Не как о приказе, а как о выборе. Каждое утро. Каждое решение. Не глобальное искупление, а маленькие, ежедневные акты жизни. — Я не знаю, как это делать, — честно сказал он. — Как просто… жить. Не для показухи, не для бизнеса, не для искупления. А просто. — Я тоже не знаю, — улыбнулась она грустно. — Мы можем учиться вместе. С помощью дурацкого тостера, деспотичного эльфа и розовых блёстков от караоке. Он рассмеялся, коротко и искренне. Звук был таким неожиданным в этой утренней серьёзности, что она тоже улыбнулась. — Это звучит как худший план по самосовершенствованию в истории, — заметил он. — Зато наш, — парировала она. Они поднялись с пола, скривясь от затекших мышц. День начался с обыденных ритуалов — чая, приготовленного Бером, который на этот раз не проронил ни слова, только бросил на них многозначительный взгляд, полный немого укора за сон на полу. Они завтракали на террасе, глядя на бурное, синее море. Вчерашняя буря внутри отражалась в буре снаружи. — Я думаю о свадьбе, — неожиданно сказала Гермиона, вертя в пальцах кружку. — О настоящей. Драко насторожился. — И о чём же ты думаешь? — Что я не хочу большую свадьбу. Ни Малфой-мэнор, ни сад Уизли. Я не хочу сотни глаз, оценивающих, подходящая ли я партия, или радующихся тому, что мы наконец-то сошлись. — Она посмотрела на него. — Я хочу, чтобы это было для нас. Только для нас. Может быть… может быть, здесь. У моря. Только мы, свидетель… и, наверное, Бер, чтобы он не устроил бунт из-за того, что его не пригласили на кухню. Он почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло — тепло и тревожно одновременно. Они молчали, слушая крики чаек. Прошлое висело между ними не тяжёлым грузом, а лёгкой, но постоянной тенью. Они оба знали, что это не конец. Страхи не исчезнут в одночасье. Недоверие, выстраданное годами, не растворится от нескольких честных слов. Но был проложен мост. Хрупкий, шаткий, но мост. — Знаешь, что самое трудное? — сказал Драко, глядя на свои руки. — Не то, что ты боишься за меня. А то, что я начинаю бояться за себя. Раньше я… я не ценил свою жизнь. Она была валютой, наследством, обузой. А теперь… теперь я боюсь её потерять. Потому что она стала ценной. Из-за тебя. Гермиона почувствовала, как у неё сжалось горло. — Это хороший страх, — прошептала она. — Он держит в тонусе. — Он сводит с ума, — возразил он, но улыбался. — Я теперь представляю, как умираю от падения черепицы с крыши, и моя последняя мысль: «Чёрт, а ведь Гермиона была права, надо было чинить». Она рассмеялась, и смех прозвучал свободно, сбрасывая последние остатки напряжения. — Тогда давай починим крышу. Сегодня же. Как практику по «просто жизни». Они провели день в странной, целебной рутине. Они не касались вчерашнего напрямую, но оно витало в воздухе, смягчаясь с каждым совместным действием. Они лазили по крыше, заклинаниями укрепляя старую черепицу, споря о методах и смеясь, когда Драко чуть не скатился вниз, зацепившись плащом. Они ходили в ближайшую деревню за краской и три часа выбирали оттенок синего, пока продавец-гоблин не начал нервно постукивать когтистыми пальцами по прилавку. Они вернулись домой, перепачканные краской, уставшие, и заказали пиццу, что вызвало у Бера приступ молчаливого осуждения. К вечеру шторм утих. Море успокоилось, превратившись в огромное, тёмное зеркало, отражающее первые звёзды. Они сидели на том самом плоском валуне на пляже, кутаясь в один плед. Тишина между ними была уже не напряжённой, а созерцательной. Комфортной. — Я всё думаю о том, что ты сказала, — тихо начал Драко. — О том, что ты выбрала меня. Со всеми моими… недостатками. — Не недостатками, — поправила она. — Особенностями. Ты как очень сложное, немного сломанное, но невероятно красивое заклинание. Работать с тобой опасно и непредсказуемо, но результат… — она жестом обозначила море, дом, их двоих на камне, — результат стоит того. — Поэтично, — улыбнулся он. — И немного жутковато. Я не хочу быть заклинанием для тебя. Я хочу быть… пристанищем. Тем местом, куда не страшно вернуться. — Ты им и стал, — она прислонилась к его плечу. — Даже когда ты бесишь меня. Даже когда я боюсь за тебя. Даже когда мы кричим друг на друга. Здесь, с тобой… я дома. Впервые за долгое время. Он обнял её, прижимая к себе. Звёзды над ними казались такими близкими, будто их можно было сорвать с неба рукой. — Я не умею делать правильно, — прошептал он ей в волосы. — Не умею быть тем идеалом, о котором, наверное, мечтала девочка Гермиона Грейнджер. — Девочка Гермиона Грейнджер мечтала о библиотеке и чтобы её наконец оставили в покое, — фыркнула она. — Женщина Гермиона Грейнджер… она мечтает о тишине, которая не бывает пустой. О споре, который не переходит в войну. О человеке, который видит её трещины и не пытается их залить золотом, а просто… держит на свету, чтобы они сверкали. Он замер, впитывая её слова. Они падали в его душу, как те самые звёзды в море — холодные, яркие, преображающие всё вокруг. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без заранее подготовленной речи. Эти слова вырвались сами, как давно назревшее, необходимое признание. — Не потому что ты спасла меня. Не потому что ты самая умная или самая сильная. А потому что ты — ты. Упрямая, смешная, носящая ужасные носки, способная испепелить взглядом и тут же рассмеяться над дурацкой шуткой. Я люблю каждую трещину. Каждый страх. Каждый день, когда ты выбираешь быть со мной, несмотря на всё. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают, но на этот раз это были слёзы совсем другого характера. — Я тоже люблю тебя, — выдохнула она. — И это самый страшный и самый лучший поступок в моей жизни. Они сидели, слившись воедино, пока луна не поднялась высоко в небе, серебряной дорожкой легла на воду и осветила их силуэты. В этот момент Драко почувствовал не импульс, не порыв, а глубокую, неоспоримую необходимость. То, что должно было случиться. Не как спектакль. Не как часть игры. А как правда. Их правда. Он медленно отстранился. Его лицо в лунном свете было серьёзным, почти торжественным. — Гермиона, — сказал он её имя так, как будто впервые. Она посмотрела на него, удивлённая переменой в тоне. Он взял её руку в свою. Его пальцы были тёплыми и слегка дрожали, но захват был уверенным. Затем, не сводя с неё глаз, он опустился на одно колено. Камень под ним был холодным и неровным. У Гермионы перехватило дыхание. Мир сузился до размера этого валуна, до шума прибоя, до его серых глаз, в которых отражались и луна, и она. — Я не буду говорить о вечности, — начал он, и его голос был низким, ровным, будто он отмерял каждое слово. — Потому что мы оба знаем, что вечность — это иллюзия. И я не буду клясться, что всегда буду тебя защищать. Потому что ты самая сильная ведьма, которую я знаю, и тебе не нужен защитник. Он сделал паузу, прокручивая кольцо на её пальце. — Я предложу тебе то, что у меня есть. Это не чистое имя. Не безупречная репутация. Не замок, полный призраков. У меня есть упрямство, которое не дало мне сломаться. Чувство юмора, которое спасает в самые мрачные дни. И способность любить тебя так сильно, что это иногда пугает меня самого. Он посмотрел на их сплетённые пальцы. — Я предлагаю тебе партнёрство. Не в бизнесе. В жизни. В этом безумном, страшном, прекрасном путешествии. Я предлагаю быть твоим тылом, когда ты устанешь спасать мир. Твоим соучастником, когда ты задумаешь что-нибудь безумное. Твоим напоминанием, что можно носить уродливые носки и быть при этом счастливой. Слёзы текли по её щекам беззвучно, оставляя на коже серебристые следы в лунном свете. — Я предлагаю тебе каждый день выбирать себя. И просить тебя каждый день выбирать меня. Со всеми нашими шрамами, страхами, глупыми ошибками. Я предлагаю построить дом не у моря, а друг в друге. И жить в нём. Просто жить. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было ни тени сомнения, только чистая, обнажённая надежда. — Гермиона Джейн Грейнджер. Выйдешь ли ты за меня? Не по контракту. Не по расчёту. А просто потому, что хочешь просыпаться рядом со мной каждое утро, даже если я украду всё одеяло? Она не могла говорить. Комок в горле был размером с её сердце. Она могла только кивать, быстро, снова и снова, пока слёзы не затмили всё вокруг. — Да, — выдохнула она наконец, хрипло, с надрывом. — О да, Драко. Тысячу раз да. Он поднялся с колена, и прежде чем она успела что-то сказать, он уже обнял её, поднял на ноги и закружил, прямо там, на мокром от брызг песке. Она смеялась сквозь слёзы, цепляясь за него, а море ревело им в такт, и луна светила, будто только для них. Когда он наконец поставил её на ноги, они были оба запыхавшиеся, счастливые, перепачканные песком и слезами. Они пошли обратно к дому, держась за руки, их пальцы сплетённые так крепко, будто больше никогда не расстанутся. Фасад дома был тёмным, только в одном окне горел свет — на кухне, где Бер, наверное, ворча, мыл посуду после их вульгарной пиццы. На пороге Гермиона остановилась и повернулась к нему. — Знаешь, что мы сделаем завтра? — спросила она. — Что? — Ничего грандиозного. Покрасим одну стену. Начнём с неё. А потом, может быть, другую. Он улыбнулся, понимая. Одна ставня. Одно решение. Один день за раз. Это был их план. Их контракт. Их жизнь. — Это звучит идеально, — сказал он и поцеловал её. Поцелуй был медленным, сладким, полным обещания всех завтрашних дней, всех ставень, всех споров и всего смеха, который был ещё впереди. В ту ночь они спали в своей постели, сплетясь так тесно, что казалось, будто одно дыхание на двоих. И хотя страхи не исчезли, а прошлое не стёрлось, в комнате царил мир. Потому что было принято решение. Было дано обещание. Не на бумаге, а в сердце. И это было сильнее любого контракта, любой магии и любой тьмы, что могла таиться впереди.