Вопрос 34: За что ты испытываешь наибольшую благодарность?

Прошла неделя с той дождливой ночи игр и откровений. Дом у моря постепенно обрастал привычками. Однажды после полудня, когда Гермиона корпела над расчётами, Драко вошёл в кабинет с видом заговорщика. — Слушай, — начал он. — Помнишь тот контракт, из-за которого мы, собственно, и сошлись? С рубинами? Гермиона оторвалась от пергамента. — Как же. Они были нужны для твоего супер-секретного зелья. — Оно было названо, — возразил он, и в его глазах мелькнула хитрая искорка. — «Инверсия». И оно… у меня есть. Готовый образец. Она насторожилась. — И что же это за зелье такой важности? Он переступил с ноги на ногу. — Оно… для кратковременного обмена восприятием. Не полная транспозиция тел. А именно… обмен сенсорным и эмоциональным опытом. Примерно на час. Чтобы понять другого. По-настоящему. Гермиона уставилась на него. — Ты создал зелье эмпатии? — Не такое банальное! — возмутился он. — Оно позволяет испытать. Мир глазами другого. Его усталость, его остроту зрения. Оно было нужно для переговоров. — И ты его протестировал? — На себе и на лабораторных улитках. Работает. Без побочных эффектов. Кроме лёгкого головокружения после. Он помолчал, изучая её лицо. — Хочешь посмотреть на мир моими глазами? — спросил он вдруг, тихо, без привычной иронии. — Всего на час. Просто… Идея была безумной. Опасной. Запретной, возможно, по десятку пунктов кодекса магических экспериментов. Но она была также невероятно заманчивой. Узнать, что он чувствует, когда смотрит на неё? Когда видит море? Когда слышит её смех? — А ты? — спросила она, пристально глядя на него. — Хочешь посмотреть моими? — Больше всего на свете, — без колебаний ответил он, и в его серых глазах не было ни тени насмешки. Решение было принято. Бер, узнав о планах, издал звук, средний между писком и предсмертным хрипом, заявил, что «господа сами отвечают за свою безбашенность», и заперся на кухне, откуда через минуту донёсся запах успокаивающей валериановой настойки — видимо, для себя. Они же отправились в подвал, который Драко оборудовал под временную лабораторию. Помещение было заставлено полками с флаконами и сложными приборами, некоторые из которых Гермиона видела впервые. Флакон со зельем был небольшим, сделанным из тёмного фиолетового стекла. Сама жидкость переливалась, как расплавленный опал, играя всеми цветами от серебристо-серого до глубокого шоколадного. — Цвета наших глаз, — пояснил Драко, заметив её пристальный взгляд. — Символично, не правда ли? Я долго подбирал ингредиенты для стабильности оттенка. Эстетика важна. Они сели друг напротив друга за старый дубовый стол, на котором лежали только два пустых бокала для воды и этот загадочный флакон. — Правила просты, — сказал Драко, его голос стал деловым, но в нём слышалась лёгкая, непривычная дрожь. — Мы выпиваем одновременно. Эффект наступает через несколько минут и длится около часа. Мы остаёмся здесь, в лаборатории. Никаких резких движений, никакой сложной магии. Просто… наблюдаем. И делимся ощущениями. Записывать ничего не будем — чисто субъективный опыт. Гермиона кивнула, её ладони вспотели. Она взяла свой флакон. Он — свой. Жидкость была прохладной сквозь стекло. Зелье было холодным и безвкусным, как ледяная вода. Сначала ничего не произошло. Они сидели, глупо глядя друг на друга, ожидая какого-то театрального спецэффекта. — Может, срок годности вышел? — поинтересовалась Гермиона. — Или ты улиткам всё самое лучшее отдал, а нам подсунул подделку? И тут мир перевернулся. Не физически. Восприятие. Сначала зрение. Цвета в комнате стали… другими. Более резкими, но при этом как будто приглушёнными в синих тонах. Контраст увеличился. Она посмотрела на свои руки и ахнула. Это были его руки. Длинные пальцы, знакомые шрамы от пролитого зелья и одной давней дуэли, но она чувствовала их изнутри, ощущала вес костей, лёгкое напряжение в суставах от того, что он сидел, слегка наклонившись вперёд. Она подняла голову и увидела… себя. Со стороны. Это было сюрреалистично. Она видела своё лицо, широко раскрытые карие глаза, полуоткрытый рот. Но в этих глазах читалось не её изумление, а его — более сдержанное, аналитическое, но от этого не менее потрясённое. — Ох… — произнесла она, и её голос прозвучал в его тональности — ниже, с лёгкой хрипотцой, которую он, кажется, приобретал к концу дня. — Да, — ответил он её голосом, и это было не менее странно — слышать свои собственные интонации, но с другой подачей. — Это работает. Ощущения? — Ты… ты выше, — выдавила Гермиона, её новый голос прозвучал неуверенно. — И мир с этой точки обзора… более управляемый. Или это иллюзия? — У тебя… холодные пальцы, — сказал Драко, разглядывая руки. — А ты… ты чувствуешь постоянное, едва заметное напряжение в плечах. И в челюсти. Как будто всегда настороже, всегда немного стиснул зубы. Первые минуты они просто изучали свои новые тела, как удивительные, сложные машины. Гермиона в теле Драко встала, пошатываясь. Она была выше. Значительно. Мир казался другим с этой высоты — менее угрожающим, более обозримым. Она подошла к небольшому зеркалу, висевшему над умывальником. Отражение Драко Малфоя смотрело на неё, но выражение лица было чисто её — ошеломлённое, любопытное, лишённое привычной мальфойской надменности. Она потянулась, потрогала щёку. Кожа была более жёсткой, с лёгкой щетиной. Она почувствовала странную тяжесть в груди — его сердце билось немного медленнее, чем её собственное, но мощнее, ритмичнее. — Твоё обоняние… — сказала она, вдыхая воздух. — Оно острее. Я чую каждый ингредиент на этих полках. И пыль. И… кофе, который Бер пил три часа назад. — А твой слух, — сказал Драко её голосом, прислушиваясь. — Ты различаешь скрип половиц наверху. И то, как ветер играет стёклами в раме. Для меня это был просто фоновый шум. Потом они закрыли глаза. И тут на них обрушилось главное. Не зрение, не слух. Эмоциональный фон. Под спокойной, аналитической поверхностью его сознания бушевал постоянный, привычный, почти не замечаемый им самим шум — фоновая тревога. Не паника, а состояние постоянной готовности к атаке, к оценке риска, к расчёту вариантов отступления. И поверх этого — острые, яркие вспышки: мгновенное удовлетворение, когда взгляд натыкался на симметрию или порядок; лёгкое, почти автоматическое раздражение от незаконченных дел, от неряшливости, и… тёплый, плотный, невероятно стабильный поток, направленный на неё, на её образ в его памяти. Это была не просто любовь или привязанность. Это было сложное переплетение: чувство собственности, смешанное с благоговением, желанием защитить и глубинным, животным страхом причинить боль, потерять. Это было сложно, многогранно и немного подавляюще своей интенсивностью. — Ты… ты так много всего чувствуешь одновременно, — выдохнула она, открывая глаза. Ей нужно было видеть его лицо, чтобы уравновесить этот внутренний шторм. — Это как… постоянный совет директоров в голове. Все кричат. Но... я чувствую, как сильно ты меня любишь. Я и подумать не могла как это с твоей стороны. Спасибо. — А ты… — сказал он её голосом, открывая её карие глаза, — ты организуешь всё. Даже эмоции. У тебя внутри не шум, а… библиотека. И да... Я нашёл секцию с моим именем. Спасибо тебе за то, что я почувствовал. Они говорили, но уже не только словами. Они обменивались ощущениями, образами, которые всплывали в новых, общих нейронных путях. Она почувствовала, как он воспринимает её упрямство — не как раздражающую черту, а как крепость, за стенами которой можно укрыться, как гарантию, что она не сломается и не сдастся, когда будет трудно. Он почувствовал, как она воспринимает его сарказм — не как оскорбительное оружие, а как щит, за которым скрывается ранимая, почти детская неуверенность, как способ проверить границы и в то же время держать дистанцию. Он встал и подошёл к единственному высокому окну подвала. Смотрел на полоску видимого неба, на верхушки сосен, качающихся на ветру. — Ты видишь море за этими деревьями и думаешь о бесконечности, о свободе, о просторе, — сказала она, читая его ощущения. — А я… я вижу его и думаю о силе, о непредсказуемости, о том, что нужно построить лодку получше, проложить маршрут, рассчитать риски. — Ты смотришь на полки с книгами и видишь знания, истории, ответы, — сказал он, не отрывая взгляда от окна. — А я вижу… инструменты. Ключи. Иногда — оружие. Или валюту. Всё имеет стоимость, применение. Они провели так, наверное, минут сорок, открывая друг в друге целые континенты неизвестного. Это было более интимно, чем любая физическая близость. Это было слияние на уровне нервных импульсов, химических реакций, тех самых рубинов, которые, как оказалось, стабилизировали не зелье, а эмоциональный перенос, не давая ему превратиться в болезненный шок. И вот, когда час уже подходил к концу и первые признаки возвращения в свои тела начали проявляться лёгким головокружением, на подоконник лаборатории с глухим, деловым стуком приземлилась сова. Не какая-нибудь, а настоящая, министерская, серая и важная. Драко механически подошёл и забрал письмо. Распечатал стандартным ножом для вскрытия корреспонденции. — Что-то официальное. От отдела магических катастроф и аномалий. Наверное, счёт за магический налог на рояль прислали. Гермиона подошла, заглянула через плечо. Текст был напечатан на казённом бланке и излучал формальную, бюрократическую озабоченность. «Уважаемые мистер и миссис Малфой! Настоящим информируем вас о незначительном, контролируемом инциденте в соседнем с вашей резиденцией местности. Сегодня в 13:47 по неосторожности произошёл мелкий, локализованный выброс сырой, нестабилизированной магии. Выброс создаёт зону кратковременных аномалий низкого уровня (возможны нестабильные визуальные эффекты, временные искажения восприятия, спонтанные проявления простой магии предметов). По нашим данным ваша резиденция находится на самой границе указанной зоны. Рекомендация: в течение следующих 24 часов воздержаться от сложных магических практик, активации мощных артефактов и проведения магических экспериментов любой сложности до полной стабилизации фона силами ликвидаторов. Ситуация не представляет опасности и находится под контролем. Приносим извинения за возможные неудобства. С уважением, Отдел магических катастроф и аномалии.» — «Кратковременные аномалии», «временные искажения восприятия», — прочла Гермиона его низким голосом, и в нём зазвучала тревога. — И мы как раз выпили одно из самых сложных, тонко настроенных зелий как раз в момент этого выброса… — …прямо на границе зоны, — закончил Драко её голосом, и он тоже потерял всю свою обычную уверенность. — Думаешь, это могло… Он не успел договорить. Воздух в подвале вдруг загудел. Не громко, не угрожающе, а на такой низкой, вибрационной частоте, что затрещали стёкла в колбах и зазвенели металлические инструменты на полках. Гермиона почувствовала, как сознание Драко, всё ещё находящееся в её теле, метнулось в чистой, животной панике, а её собственное сознание в его теле закричало от чудовищного диссонанса — она одновременно была и собой, и им, и где-то между ними. Дикая, неконтролируемая, сырая магия, словно волна, нахлынула на тонкую, искусственную, хрупкую магию зелья, смешалась с ней, искривила, усилила, скрутила в непредсказуемый узел и… Раздался резкий, сухой щелчок. Не ушами, а где-то в самой основе реальности, в костях, в зубах. Ощущение падения в бездну, которой нет, и вытягивания в бесконечно тонкую нить. И полная, оглушительная тишина.

***

Гермиона пришла в себя от резкого, до боли знакомого запаха — воска для паркета, старого дерева, пыльных книг и… подгоревшего зелья? Она открыла глаза. И тут же зажмурилась от яркого, разноцветного света, падающего сквозь высокие витражные окна. Это был не свет её кабинета, не свет подвала. Он был разбит на сотни разноцветных бликов — малиновых, изумрудных, сапфировых — и падал на… Она медленно поднялась, опираясь на… холодный каменный пол? Она сидела на холодном, неровном каменном полу какого-то узкого, полутемного, заставленного помещения. Вокруг, в хаотичном порядке, были навалены самые странные вещи: сломанные парты с выцарапанными надписями, треснувшие зеркала в золочёных рамах, горы старых, потрёпанных книг, расколотые глобусы, чучела фантастических существ, покрытые паутиной. В воздухе висела густая, сладковатая пыль. И тут она увидела его. Драко. Он сидел в нескольких футах от неё, прислонившись к огромному, покрытому пылью и царапинами сундуку с заржавевшими петлями. Он был… моложе. Настолько моложе, что это било по сознанию. Черты его лица были мягче, менее отточенными жизнью. Кожа бледнее, почти фарфоровая, без того лёгкого загара, который он приобрёл у моря. Волосы — светлее, не такие пепельные, и длиннее, спадая на лоб той самой, тщательно уложенной челкой, которая сейчас была слегка растрёпана. И он был одет… в чёрные школьные мантии Хогвартса с зелёной отделкой Слизерина. Он смотрел на неё не серыми глазами взрослого мужчины, а широко раскрытыми серыми глазами шестнадцатилетнего юноши, и в них читалось не взрослое понимание, а абсолютное, неподдельное, растерянное недоумение, граничащее с паникой. Гермиона посмотрела на свои руки. Маленькие. С коротко, почти под корень, подстриженными ногтями. На них были чернильные пятна. Рукава… она потянула за ткань. Это были школьные мантии с красно-золотой гриффиндорской отделкой. Волосы… она схватила прядь. Густые, непослушные, вьющиеся, но ещё не такие объёмные и длинные, как сейчас, скорее просто большой, пушистый куст вокруг головы. Лёд пробежал по её спине, но не от ужаса, а от абсолютного, дурацкого осознания. Она подняла голову, огляделась ещё раз, медленно, стараясь дышать. Это место… она его знала. Это была выручай-комната. Но не та, уютная, которую создавал Отряд Дамблдора, с мягкими креслами и тренировочными манекенами. Это была её изначальная, хаотичная форма — комната, куда всё прячут. И они с Драко Малфоем, в своих шестнадцатилетних телах, сидели посреди этого абсурдного хлама, глядя друг на друга, как на призраков из кошмарного, но знакомого сна. Из его груди вырвался сдавленный звук — не крик, не вопль, а нечто среднее между хриплым смешком и стоном полного краха понимания. — Грейнджер? — его голос. Выше. Ещё не сломанный годами, дымом и необходимостью командовать. В нём уже звучали знакомые нотки высокомерия, но сейчас они были приглушены чистым шоком. — Что… что, чёрт возьми, происходит? Почему я… почему ты… мы же только что были в подвале? В нашем доме? Я чувствовал твои… холодные пальцы… Он не договорил. Его взгляд, всё ещё не верящий, скользнул по её рукам, по мантиям, по всей этой пыльной, заваленной комнате. Паника в его глазах сменилась леденящим, всё понимающим ужасом, который, впрочем, быстро начал вытесняться нарастающим возмущением. — Зелье, — выдохнула она своим старым, звонким, слишком высоким голосом, который звучал чужим в её собственных ушах. — Выброс дикой магии… «Кратковременные аномалии». Временная петля. О, Боги, Драко… — Она огляделась с новой, уже почти научной оценкой. — Мы в Хогвартсе. В выручай-комнате. На пятом курсе. Где-то за толстыми стенами гремели голоса студентов — звонкие, беззаботные, смех, который ещё не знал потерь, скрип дверей, топот ног по каменным лестницам. Жизнь, которой больше не существовало. А они застряли в ней. В самом начале всего. В самом сердце бури, которая когда-то едва не разорвала их на части, а теперь, по иронии судьбы, дала им второй, совершенно непредсказуемый и чертовски неудобный шанс всё увидеть со стороны. Драко, тем временем, пришёл в себя чуть больше. Он окинул взглядом своё тело — тонкое, ещё не набравшее мышечной массы взрослого мужчины, — с выражением глубочайшего презрения. — О, великолепно, — произнёс он тем самым, знакомым ей, язвительным тоном, но в более высоком регистре. — Просто замечательно. «Кратковременные аномалии». Я думал, у нас из крана польётся газировка или портреты начнут рассказывать похабные анекдоты. А не это… это кошмарное путешествие в самый неудачный модный период моей жизни. Он потянул за рукав своей мантии. — Эта ткань. Она чешется. Я забыл, насколько она ужасна. И этот галстук… — Он дёрнул за зелёно-серебристый галстук. — Он душит. Как я в этом вообще дышал? Гермиона, несмотря на весь шок, не могла сдержать слабой улыбки. Его возмущение было таким… обыденным, таким не соответствующим масштабу катастрофы, что это выдернуло её из оцепенения. — Добро пожаловать обратно, — сказала она, пытаясь встать наконец. На этот раз получилось, хотя её колени дрожали. — А мне, напомни, нравилась эта прическа? — Она тряхнула головой, и облако бурых кудрей затрепетало. — Как в них вообще что-то видно? Драко поднял на неё взгляд, и в его юном лице на секунду мелькнуло что-то от взрослого — оценивающий, насмешливый взгляд. — Твои волосы, — констатировал он, — действительно были такими… интересными. Я думал, память приукрашивает. Это же целая экосистема. Там, наверное, можно потерять мелких животных. Гермиона фыркнула. Его комментарий был настолько типичным, настолько мальчишески-глупым, что абсурд ситуации наконец перевесил первоначальный шок. — А твоя челка, — парировала она, указывая пальцем, — она на самом деле держалась на этом… этом идиотском геле? Я всегда думала, это какая-то наследственная слизеринская тайна. Драко машинально провёл рукой по своим волосам, нащупывая ту самую укладку, и скривился. Он встал, отряхивая мантии с таким видом, будто они были испачканы в чём-то отвратительном. — Так, ладно. Давай смотреть на вещи реалистично. Письмо говорило «кратковременные аномалии». И «временные искажения восприятия». Под последним, я полагаю, они имели в виду не полномасштабное телепортирование во времени, а что-то вроде галлюцинаций. Но, учитывая, что мы оба видим одно и то же, и мы оба… помолодели лет на пятнадцать, это не галлюцинации. — Значит, это реально, — заключила Гермиона. — Но «кратковременно». Значит, это ненадолго. Просто… сбой. Пока фоновая магия не стабилизируется, и нас не выкинет обратно. Как пробку из бутылки шампанского. — «Ненадолго», — повторил Драко, закатывая глаза с драматизмом, доступным только шестнадцатилетнему аристократу. — Час? День? Неделя? Боже, я даже не взял с собой достойный одеколон. И что мы будем есть? Овсянку из большого зала? Я её ненавидел. Она похожа на обойный клей. Они поймали взгляды друг друга — шестнадцатилетние заклятые враги, смотрящие из-под мантий двух враждующих домов, но с сознаниями двух взрослых, женатых людей, которые только что делились самыми сокровенными ощущениями и теперь были вынуждены обсуждать школьную столовую. Абсурд ситуации наконец достиг критической массы. Драко первым не выдержал. Он фыркнул. Потно рассмеялся — сначала тихим, сдавленным смешком, который тут же перерос в настоящий, громкий, немного истеричный хохот. Он смеялся, глядя на свои тонкие, подростковые руки, на её огромные, нелепые, с его точки зрения, волосы, на всю эту сумасшедшую ситуацию. — О, это прекрасно! — выдохнул он сквозь смех. — Просто гениально! Я, Драко Малфой, создаю одно из самых сложных зелий десятилетия, чтобы лучше понимать жену, а в итоге нас отбрасывает на десять лет назад! Это как плохой сценарий для дешёвой театральной постановки про мораль! Гермиона сначала смотрела на него с недоумением, но потом её тоже прорвало. Она захихикала, вспоминая, как всего несколько минут назад она чувствовала его сложный, взрослый внутренний мир — его тревоги, его расчёты, его глубокую, тихую привязанность, — а теперь видела перед собой этого вытянутого, нахального, озабоченного своим галстуком и овсянкой щенка в мантии. Контраст был настолько чудовищным, что это могло быть только смешно. — О, Мерлин, — выдохнула она сквозь смех, давясь и вытирая слёзы, — мы выглядим как карикатуры из школьной стенгазеты! Я… я вся такая угловатая и серьёзная, и у меня вид, будто я только что проглотила учебник! — А я… — Драко указал на себя, — я похож на павлина, которого окунули в чан с чёрными чернилами и забыли вытащить! И брови! У меня тогда были такие… выразительные, театральные брови! Я, наверное, думал, что это добавляет авторитета! Они смеялись до слёз, до боли в животе, до того, что пришлось сесть обратно на разваленный сундук и груду книг, сидя в пыли среди школьного хлама. Это был смех снятия немыслимого напряжения, смех над нелепостью магии, над абсурдом их положения, над тем, как грандиозные планы оборачиваются фарсом. Когда смех наконец утих, оставив после себя лёгкую, странную эйфорию и чувство пустоты в желудке, Драко откинулся на сундук, всё ещё ухмыляясь. — Ну что ж, миссис Малфой. Похоже, наше маленькое супружеское приключение «посмотреть мир глазами другого» приняло… крайне буквальный и хронологически сдвинутый оборот. — И хронологический, и пространственный, — добавила Гермиона, с трудом поднимаясь и отряхивая пыль с мантии. Её суставы в этом теле скрипели по-другому, напоминая о долгих часах за партой. — Значит, мы просто… ждём? Пока аномалия не закончится, фон не стабилизируется и нас не выдернет обратно в наше время, в наши тела? — Вроде того, — Драко тоже поднялся, снова с отвращением отряхиваясь. — Главное — сохранять спокойствие и никому не показываться. Представь, если нас сейчас увидят Поттер и Уизли, бродящими вместе по коридору. Или, что в тысячу раз хуже, Снейп. Он прикончит нас на месте просто за то, что мы находимся в одной комнате, не пытаясь друг друга прикончить. «Малфой, Грейнджер, пятнадцать баллов с каждого и месяц отсидки за… за несанкционированное перимирие!». Идея была пугающей, но снова дико смешной в её нелепости. — Так что, наша задача — сидеть тише воды, ниже травы. Прямо здесь. В этой пыльной могиле для сломанных стульев. Они замолчали, прислушиваясь. Из-за стены доносился приглушённый гул голосов — кто-то, наверное, искал путь через лабиринт хлама. Шаги удалялись. Это было ненадолго. Это был просто очень, очень странный, неудобный и невероятно забавный побочный эффект их брачного эксперимента по слиянию душ. А пока что… пока что им нужно было найти, чем перекусить, не выходя из комнаты, и постараться не попасться на глаза самим себе, если такие тут есть. Что, как они оба понимали, могло стать самым сложным испытанием за весь этот невероятный день.