На чай зайдёшь?

В коридор больницы едва пробивается сквозь мутные окна тусклый солнечный свет. Тая стоит, прислонившись щекой к холодной бетонной стене, выкрашенной в тошнотворно яркий зелёный цвет. Братишка молча сидит на железном стульчике, а сзади слышатся мерные шаги. —Не переживай ты так, сказали же, в норму придёт...—тёплая мужская ладонь аккуратно ложится на хрупкое девичье плечо, слегка сжимая его пальцами, но блондинка не шевелится. Знакомый запах дешёвых сигарет и резкого одеколона. Снова. Тая знает, Вова просто хочет поддержать. Помочь. Она сразу говорила ему, мол не едь с нами, сами разберемся. Но универсамовский автор отчего то решил, что его присутствие в больнице просто необходимо. Вместо ответа девушка лишь вздохнет, откидывая голову назад. Знает, там его плечо, хоть какая то опора. Теперь теплое дыхание, пропитанное запахом табака обжигает щеку, раньше от такого её сердце затрепетало бы от смущения. Вернее не так, выскочило бы из груди. Только сейчас оно болезненно сжималось от волнения за старшую родственницу. —Совершеннолетний тут кто?—русоволосый уже хочет подать голос, но осознаёт, что речь идёт о родственниках. Тая резко отстраняется, дёргаясь, словно только что получила неплохой удар током. Девушка в один шаг достигает грузной медсестры, тихо поясняя, что приходится Полине Филипповне внучкой.—Пройдёмте в кабинет, надо заполнить пару документов. Жить будет, но в стационаре полежать придётся. С плеч словно падает многотонный груз. Жить будет. Остальное уже не так важно, и не через такое проходили. Блондинка покорно плетётся следом, попутно стараясь выяснить, когда и как часто можно посещать старушку, на что медсестра вечно отвечает «Всё обсудим, не торопитесь».

***

—Ну что, теперь домой.—девушка устало вздыхает, потирая пальцами переносицу - устала страшно. В больнице были проведены последние пять часов выходного дня, о чём свидетельствовали уже сгущающиеся над городом сумерки. Тая быстро накидывает на плечи дубленку, сжимая в руке сумку и меховую шапку.—Спасибо тебе, Вов, весь день с нами протаскался, у тебя ж и свои дела были наверное...—в привычной извиняющейся манере начала бубнить девушка, на что мужчина лишь усмехнулся. —Борчылма, Белка. Сделал то, что должен.—девушка улыбается в ответ, но улыбка выходит вымученной, усталой. Тяжело ей и Вова это понимает. Рука Таи сжимает ладонь младшего брата, который сейчас выглядит не менее опечаленным. Вся троица неспешно выходит на улицу. Белые хлопья снега медленно кружатся в воздухе, точно танцуя какой-нибудь вальс. Красота неимоверная, и если бы не обстоятельства, Тая обязательно бы улыбнулась, так искренне и тепло, как только могла. Но сейчас на это попросту не было сил. Хотелось дать слабину, разреветься, но разве могла она себе это позволить? Показаться слабой перед младшим братом, перед этим, как выражался Мишка, «автором», совершенно не хотелось. И если заплакать перед первым не казалось таким страшным, то терять самообладание перед последним было чем-то непозволительным и запретным. И так из всех сил отгоняющая из своих мыслей этого военного Тая, просто не смогла бы удержать самообладание, в очередной раз оказавшись в объятиях Вовы, пусть и на «пионерском расстоянии», прямо как на дискотеке. Хотя, быть может, стоило просто сдаться? В этих раздумьях девушка и не заметила, как старший подвел их к жёлтой Волге с характерными шашками, которую поймал минутой ранее. —Что ты, мы на автобусе доедем, экономить надо...—начала отнекиваться девушка, но Вова лишь молча кивнул на салон, приоткрывая дверь и быстро проговаривая что-то вроде «О деньгах не беспокойся, заплачу.». И с каких пор группировщики стали на такси разъезжать? Хотя, возможно, Тая многого не знала об этой «богодельне». Оставалось лишь надеяться на то, что таксист получит свои честно заработанные деньги и всё обойдется без очередной передряги. Салон машины встретил приятным теплом, которое резко контрастировало с жгучим морозом улицы. Вова уселся спереди, а Тая с Мишкой послушно умостились сзади. Каждый пассажир мигом отвернулся к окну и лишь карие глаза вновь с прищуром изучали девушку через зеркало заднего вида. Светлые волосы были небрежно заправлены за ухо, а глаза смотрели как-то неосознанно, словно не имея точной цели и не следя за дорогой. Взгляд Вовы непроизвольно переместился на ту самую ссадину на губе, которая ещё не успела зажить. Он виноват. Надо было сразу вывести её из зала, а не оставлять у стены. Хотя кто ж знал, что она ринется в толпу, стремясь отвесить тумаков какому-то амбалу. Ну даёт, Белка. Но вот голова её медленно проворачивается, а глаза переходят к тому самому зеркалу. Взгляды двух пар карих глаз пересекаются и никто не смеет прервать зрительный контакт, а это и не нужно. Кажется, будто всё на своих местах, будто так и надо.

***

—Не стоило, правда...—не унимается девушка, наконец вылезая из машины, когда русоволосый расплатился с водителем, покидая салон с произнесенным уже привычным для него весёлым тоном «Свободен, командир». —Да чего ты заладила? Радуйся вот, не каждый день так катаешься!—неожиданно вспыхнул Мишка, который в этот вечер был, кажется, суровее грозовой тучи.—Только и делаешь, что бубнишь...Бу-бу-бу-бу...—однако тирада младшего прерывается резким, пусть и несильным, хлопком по затылку от универсамовского «автора». —Ты как с сестрой разговариваешь, скорлупа?—следом за этим Вова бросает на Таю извиняющийся взгляд, мол прости, выбесил. Но та вновь стоит на месте, словно зависла в своих мыслях. Пользуясь этим, Мишка бурчит что-то под нос, резко забегая в подъезд. Каждый переживает стресс по своему.—Куда погнал?—мужчина уже собирается рвануть следом, дабы успеть в открытую дверь, но холодная ладонь хватается за его запястье, удерживая на месте. —Нанервничался он, пусть в себя придёт.—голос девушки звучит как-то отстранённо, но уже чуть лучше, чем ранее.—Хоть и ничего страшного, но бабуля уже в таком возрасте, что...—тихий всхлип прерывает недосказанное предложение. От одной только мысли о возможной кончине последней, не считая Мишки, родственницы, сердце кровью обливается, а мурашки табуном бегут по спине. —Да тише, тише ты..—сам не понимая своих действий, Вова подаётся ближе, вовлекая блондинку в свои объятия. Успокаивать он не умеет от слова совсем, а потому сейчас наверняка выглядит неуклюже. Два года на войне сделали своё дело, почти уничтожая всю эмпатию, но ей помочь отчего то хотелось. Хотя бы как-то, хотя бы чем-то. И девушка не отстраняется, цепляясь руками за его плечи, точно Вова был последним спасительным кругом на тонущем корабле. Слова на ум не приходят, да и что он может сказать? —На чай зайдёшь?—как-то неуверенно шепчет девушка, наконец отстраняясь от Вовы и стараясь скрыть выступивший румянец в тени собственных волос, отворачивая голову к подъезду. Ну вот, всё таки сломалась. Просто уйти совесть не позволяет, человек весь день на них потратил. Точно, весь день. И на кой ему это, возиться с двумя сиротками? Неужто действительно так печётся о своих?—Хотя ты весь день с нами, дома потеряли наверное... —Зайду зайду, не потерял меня никто. А если потеряли, то найдут. Потом.—мужчина сдержанно улыбнулся, неловко приобнимая Таю одной рукой за плечо и ведя к подъезду. И что с ним происходит? Конечно, мог бы Вова спихнуть все на чёртов Афган, девчонок то там, помимо хмурых медсестер, и не было. Да только не хотелось Таю, прости господи, в постель уложить. Хотелось обнять, утешить. Поддержать, что ли? И пусть та очевидно старалась казаться эдакой «снежной королевой», да только вот такие редкие всплески эмоций выдавали её с потрохами. И Вовке это нравилось. Нравилось, что не так уж он её и бесит, иначе не стала бы предлоги для встреч искать, правда ведь? Или Вова попросту всё себе надумал, питая разум ложными надеждами?

***

Маленькая квартирка была погружена в мрак и лишь слабые голоса из зала и мигающий свет старенького телевизора выдавал присутствие Мишки. А тот, собственно, долго скрываться и не собирался, потому уже разувающиеся Вова и Тая совершенно неожиданно застали выходящего из комнаты с опущенной головой парнишку. —Тайка, ты это, прости меня, вспылил, сама понимаешь...—начал бубнить парнишка, постепенно поднимая голову—Адидас?—глаза подростка вдруг по лисьи загорелись, а губы растянулись в хитрой улыбочке. Уже второй день подряд захаживал в их квартиру его «старшак». А ещё утром перед сбором Вова как бы невзначай поинтересовался у парнишки, мол «Ералаш, как там сеструха то твоя? А то ввалились вчера оравой, неудобно даже.». —Не Адидас, а Владимир Кириллович—усмехнулся мужчина, поправляя рукой усы и учтиво помогая Тае снять дубленку, точно самый настоящий джентльмен, а не глава районной группировки. —Чего лыбу давишь? Беги чайник ставь, Ералаш..—девушка вновь слабо улыбнулась, только теперь уже не так устало, что без спору согревало сердца и младшего братишки и того самого «старшака», что уже второй день в их квартире чаи гонял. И Мишка послушно удалился в кухню, оставляя в коридоре лишь старших. —Ты насчёт Полины Филипповны не переживай сильно. Чем сможем, поможем, только говорите.—Тая лишь поджала губы, проходя в глубь квартиры и слегка поворачиваясь на Вову. —Ну спасибо, Адидас, учту.—а русоволосый так и застыл в коридоре, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. И когда это он, местный авторитет да бывший военный превратился в такую вафлю? Или так не него влияла эта светловолосая девчонка, с россыпью бледных веснушек на лице и глубокими карими глазами? И только спустя минуту до него дошло, как назвала его Тая. Адидас. Впервые с её уст срывалось его прозвище. —Для тебя просто Вова, җаным.—и вновь та самая уверенность проскользнула в его голосе, когда он наконец двинулся в сторону кухни, присаживаясь на деревянный табурет. Уже сидя спиной к девушке он так и не заметил, как порозовели её щеки от обычных, на первый взгляд, слов. —Ашыкма, егет.—усмехнулась девушка, заходя следом и выключая уже свистящий чайник. Уже знакомая вазочка конфет опустилась на кухонный стол, а Мишка вновь затараторил о чём-то своём, словно не замечая, что его сейчас никто не слушает. Тая сосредоточено разливала чай по кружкам, точно это было очень важной ювелирной работой, а Вова тем временем с привычным прищуром наблюдал за девушкой, подперев голову руками.