Зря.

Вова глаза раскрыл, темную коморку непонятливо осматривая. Не сразу воспоминания всплыли о потасовке недавней на дискотеке да пути сюда. Тело ломило, но не от синяков и ссадин, а скорее от крайне неудобного спального места—пружины в диванчике, который он некогда лично затаскивал в подвальчик, уже давным давно выбивались из ткани, неприятно впиваясь в кожу. Спал он прямо в куртке, такое ощущение, что не побили его, а напоили. Наверняка примерно так же по утрам себя и Кащей ощущает, который, к слову, наверняка спал в другом углу универсамовской базы самым крепким пьяным сном—очередные переговоры за бутылкой водки с разъездовскими проводил. Чуть пошатываясь и отгоняя остатки сна недолгого, выходит Вова в главное помещение. Ринг пустует, лишь у стен сидит пару представителей так называемой скорлупы, которые при виде старшего тут же подскакивают, руку его поджимая. Домой Вова заходит тихо, надеется, что мамы дома не будет, может, ушла куда-нибудь, к подругам там. Знает, что отец даже в выходные на работе пропадает, его дома до вечера не будет. Однако Диляра из кухни выходит, в дверном проёме застывая и рот рукой прикрывая. —Вовочка, мальчик мой, что случилось то?—женщина вперёд тут же шагает, руки на щеки пасынка кладя, да голову его вертеть начинает, синяки и ссадины рассматривая. Пусть и не была она Вове родной, но называть ее всегда хотелось «мамой». Приняла она Вовку, тогда ещё мелкого совсем, как своего. Заботилась всегда, переживала. А он не сразу привык, шугался сначала, к папке жался, родную мать всё вспоминал. А потом привык. Полюбил. —Нормально всё...—отмахнулся русоволосый, отворачиваясь. А женщина, охая, уже в ванну бежит, аптечку выискивая.—Не надо, Диляра, нормально всё будет, уже обработали.—но та позиций не сдает, всё равно заставляя вытерпеть пощипывание от перекиси да зелёнки. В голове сами собой всплывают карие глаза. Помнит Вова, как точно так же когда то и Тая раны ему обрабатывала, нет, это надо забыть. А руки женские тем временем трясутся, ватку наконец убирая. Он понимает, и так волновалась женщина все долгие два года, которые провёл Вова в Афгане. Надеялась, что приедет, да в покое поживет наконец, невредимый будет. А он каждый день лишь новые синяки приносил. Может и догадывалась она о том, куда пасынок вляпался, да и братишку младшего затащил, но принимать это не хотелось, а потому Диляра усердно списывала всё на неудачное стечение обстоятельств. Марата дома не было, опять по дворам шляется. Вова лишь устало плюхнулся на кровать, включая магнитофон. Голоса наполнили комнату, опять Марат какую-то кассету свою оставил, на половине остановив. В слова Вова даже не вслушивался—главное было в тишине не оставаться. Так и пролежал ещё часа три, на повторе одну кассету слушая, а потом в комнату отец ввалился, с работы вернувшийся раньше времени. Стрелка настенных часов три дня указывала, время тянулось медленно, точно жвачка, которую так любил младший. —Ты мне вот что скажи...—начал было отец, но Вова дослушивать его не стал, вставая с места да к выходу из комнаты направляясь. Опять будет на мозг капать, мол «Что дальше делать планируешь?». Будет предлагать в университет вернуться, на работу к себе устроить, а оно Вове не надо. У него другие проблемы сейчас. На районе порядок навести надо. Универсамовская база теперь не пустует. Турбо на ринге скачет, смеётся от шутливых ударов Зимы уклоняясь. У края ринга, точно тренер опытный, стоит и младший-Адидас, что-то бубня да ногами постукивая, а в углу неуверенно Пальто мнётся, губы свои пухлые в улыбке растягивая, тоже нравится ему тут. А у Вовы настроение при виде своих поднимается. Старший у стены останавливается, плечом её подпирая да усмехаясь, редкие комментарии кидая, вроде «Вахит, в правый бок бей!», «Турбо, ну не тупи, давай!». Так и пролетает время незаметно, за смехом, тренировками да разговорами. А за временем то, к слову, никто и не следит—часов в подвальчике не имеется, а они и не нужны, на своих времени не жалко. Так и сидели бы дальше, да только на базу универсамовскую с разбега влетает Кирилл, за бровь рассеченную держась, из которой кровь хлещет. —Пацаны, Ералаш здесь?—и в помещении тишина настаёт. Звенящая такая, лишь взглядами обмениваются все молча, изредка на Кирилла, за голову держащегося, зыркая. Турбо его за плечо хватает, к стене прислоняя, да на пол бетонный усаживая, а сам кого-то из скорлупы за аптечкой посылает, обработать надо. —По порядку рассказывай. Что случилось?—Адидас перед младшим на корточки присаживается, в лицо вглядываясь. А тот взглядом по полу бегает, глаз карих избегая, будто скрыть пытается что-то. Да только Вова этому внимания не придаёт, мало ли, что пережил малец. —Да мы с ним на дискач шли...А там пацаны какие-то...Я ему «Миш, беги!», а потом вспышка и я в подъезде...—тараторит парень, руку от раны отнимая да на кровь смотря, когда аптечку наконец приносят и перекись холодную на порез льют. —Где это было? Догоним.—хмурится Турбо, пальцами щёлкая, да шею разминая. За своих они стеной стоят. Тем более мальца второго найти надо, мало ли что. Услышав от Кирилла тихое «Так это вчера было», все мигом мрачнеют, взглядами многозначительными обмениваясь. Вова снова на рану смотрит, свежая же совсем. Не разодранная, именно свежая. Но разбираться потом будут, сейчас про Ералаша надо узнать. —Маратка, сгоняй к Ералашу, узнай, что да как.—нехотя тянет старший, к брату своему обращаясь. Резкая вспышка осознания разум посещает, а если не дома он? Тая и так извелась вся, наверняка..

***

Марат у двери мнётся, всё на дверной звонок нажать собирается, даже руку занёс уже, когда дверь резко распахнулась, чуть с ног его не сбивая. Тая на пороге стоит, не менее удивлённая столь неожиданной встречей. Глаза карие зареванные все, капилляры полопались, стоит, носом шмыгает. Плакала что-ли? Да нет, точно плакала. —Я спросить пришёл, Ералаш дома? Ну, Миша...—Марат руки в карманы куртки суёт, глаза в сторону отводя. Уже понимает, хороших новостей ожидать не стоит, иначе не ревела бы Тая. Насколько мало знал её младший-Адидас, одно он понимал точно: эмоции Тая предпочитала контролировать, наружу лишний раз не выпускать, по крайней мере на людях. А после вопроса его девушка вдруг снова слезами залилась, лицо ладошкой трясущейся прикрывая. —В больнице Мишка, только позвонили, вот поеду сейчас...—темноволосый глаза раскрывает удивлённо, едва успевая под локоть Таю подхватить, когда та из квартиры выходит, о порог запинаясь. В больнице. Сердце Марата щемит, понимает, как Тилькиной тяжело сейчас. Бабушку в больницу положили, только та на поправку идти начала, как брата забирают. —Мы с тобой поедем!—парнишка, губы поджимая, ждёт, пока блондинка дверь закроет, слёзы ладонью утирая, да шарф на голове поправляя. И она кивает, а Марат на это даже не смотрит. Не вопрос это был, утверждение. Парнишка то их, универсамовский, товарищ всё-таки, навестить надо. Уже на улицу выйдя, Марат по плечу её хлопает, бубня, что сейчас вернётся, а девушка на месте стоит. Хочется сорваться, поскорее в больницу побежать, узнать, что там с Мишкой, да ноги к земле словно приросли. Глаза карие в сугроб ближайший уткнулись, спустя пять минут улавливая на нём темные тени, штук шесть, не больше. Голову она поднимает лишь когда её под руку берёт кто-то. Вова. Она бы и вырвалась, пошла бы сама, вновь гордость свою показывая, но сил на это нет, а потому она шагает рядом покорно, до остановки автобусной доходя. Вся дорога до больницы в тишине пройдёт, каждый в своих мыслях закопался. Вова лишь изредка взгляды на девушку, у окна сидящую, кидает. Тая лбом к стеклу холодному прислонилась, прикрыв опухшие от слёз глаза. Хочется обнять её, забыть про гордость свою, принципы. Он даже извиниться за вспыльчивость свою готов. Понимает, как тяжело ей сейчас. За те дни, что они не виделись, Тая действительно угасла. Бледная, с синяками под глазами, взгляд пустой, сердце невольно сжимается от зрелища такого.

***

И вновь коридор больницы с тошнотоворно-зелёными стенами. Вновь стульчики металлические, да недовольная медсестра в регистратуре. —Вы куда толпой такой? Часы посещения закончились уже.—женщина недовольно с места встаёт, когда Тая ближе к окну подходит, но Турбо вперёд прорывается, наклоняясь к отверстию. —Мы к Мише Тилькину, четырнадцать лет. Сестре его звонили.—кудрявый кивает в сторону блондинки, затем выпрямляясь. Взгляд внимательный улавливает смену настроения медсестры, которая хмурится тут же, сопровождение вызывая. И к чему это? Разве нельзя номер палаты назвать просто? Или, быть может, боятся, что парни тут погром устроят? Пришедший на зов мужчина окидывает группу недовольным взглядом, бросая сухое «за мной идите». К всеобщему удивлению, из здания их выводят, а девушка этого словно не замечает, бездумно за мужчиной следуя. Тая впереди идёт, а универсамовские следом тащатся, даже Вова её не догоняет, хотя хочется. Девушку сразу в здание уводят, в руки милиционера передавая, не позволяя осмотреться даже, а пацаны уже замечают табличку мрачную с надписью «МОРГ». Губы поджимают синхронно, а Кирил в сторону отходит, изрекая короткий, но ёмкий комментарий: «Пиздец...» Крик девичий пространство наполняет, зажмуриться заставляя. Турбо слёз сдержать даже не пытается. И Ералаша жалко, и Таю. Вова же в стену холодную кулаком ударяет, губу закусывая. Угробили пацана. Сам себе он уже мысленно обещает—тварь эту найдут, найдут и отомстят. Отомстят за Ералаша и за Таю.

***

Блондинка молча по снегу хрустящему ступает, глаза вниз опустив. Она не заметит и подошедшего милиционера, удостоверение предоставляющего, лишь кивнет, когда тот спросит «родственница?». Даже не задумывается, где идёт, из дум своих выбирается лишь в помещение холодное заходя да по плитке кафельной ступая. —Вы только не волнуйтесь сильно.—на выдохе шепчет мужчина, затем под руку девушку дальше проводя. А затем мир словно рушится, а земля из под ног уходит. На столе металлическом Мишка лежит. Совсем на себя не похожий. Голова пробита, глаза закрыты, а веснушки некогда яркие точно пропали. Мёртвый. И как бабушке об этом сказать? Сама ведь в больнице лежит, а тут такое горе...Осознание лавиной накрывает, не придёт домой больше Мишка, никогда не придет. Не будет больше борщ за столом уплетать, попутно истории свои рассказывая, не будет шутить снова. Не было больше Ералаша, который драться Таю вечерами учил, чтобы ходила спокойно по улицам. Именно Ералаша, Мишка же учил кораблики из листов тетрадных делать, да на гитаре играть. Хотя и Мишки больше не было. Ни Ералаша, ни Мишки. Никого.

Он не придёт.

Тая кричит, слезами заливаясь, а мужчина за руку её держит. Понимает, опознала, вопросы задавать сейчас бессмысленно: не в себе девчонка. —На остановке его нашли.—мужчина взгляд короткий на девушку бросает, а та всё на брата смотрит, словно глазам своим не веря. На улицу её чуть ли не выносят, ноги блондинку еле держат, а когда та на снег наконец ступает, мигом вырывается из хватки на лавку опадая, мужчина же внимание своё на Андрея переключает, внутрь уводя. —Белка...—знакомый голос над ухом раздаётся, до сознания доносясь едва слышно, точно сквозь толщу воды. И Тая в объятия к рядом садящемуся бросается сразу, знает, это Вова. Дела до обид прежних и гордости нет, сейчас хочется плечо чьё-то почувствовать, надёжное и крепкое. Мужчина же вопросов не задаёт, рукой по дрожащей спине проводя. Парни тем временем разобраться пытаются с милиционером, который, сигарету докуривая, отвечает что-то, всё таки заводя Андрея внутрь. Тая же из объятий Адидаса-старшего мигом вылетает вдруг, словно ошпаренная, взглядом гневным обводя парней вокруг стоящих. А они и не понимают, что в глазах Тилькиной самыми главными врагами в одночасье стали. Резкое осознание тело пронзает, они виноваты. Точно они. Нельзя было Мишку отпускать к универсамовским этим, надо было сразу бойкот поставить. Зря он с ними связался, и Тая зря связалась. Зря в глаза эти карие смотрела тогда, зря на танец соглашалась. Зря.