Надежды

— Он ведь и тебе напомнил Антона Андреевича? — спросила Аня, когда пребывающий на седьмом небе констебль Перре улетел на крыльях счастья добывать сведения о владельце чемодана после разрешения комиссара Эжени стать помощником Штольмана на время расследования, а они сами сели в фиакр, чтобы ехать в прозекторскую. — Не сегодняшнего, а того… шесть лет назад. — Да, — улыбнулся Яков. — Даже кудри такие же! — У него явная склонность к сыскному делу! — заметила Аня, взяв Штольмана за руку. Она часто так делала. Теперь она могла делать это, когда хочется, а дотронуться до него хотелось постоянно. Раньше Анна не осознавала важность физического контакта. Она только недавно поняла, что пять лет жила в коконе. Коконе безмолвия, холода и равнодушия. Жуткое ощущение, если подумать об этом, но тогда она этого не осознавала. Так было проще. До неё никто не дотрагивается, не бередит воспоминаний, не будит жалость к самой себе. Ничто не беспокоит её и без того кровоточащую душу. Это как с травмированной ногой, скажем. Найдёшь удобное положение, в котором не так больно, и можно жить, иногда даже строя иллюзии, что ты здоров, но стоит сдвинуться с места, как всё возвращается на место и весь самообман рассеивается. Так и с сердечной болью: завернулся в толстый слой безразличия — и прожил немного, производя механические действия, выполняя ежедневную рутину, пытаясь не напугать своих близких. Аня на первых порах даже родительские объятия не могла выносить, а после привыкла. Сейчас всё было по-другому. Анна сама себе иногда казалась принцессой из сказки, которую разбудил прекрасный принц, прикоснувшись к её губам. Только в их с Яковом случае это было в первую очередь прикосновение к душе и сердцу, а лишь потом — к телу. Аня вышла из своего кокона, покинула сумрак и оказалась на ярком солнце, в разноцветном мире, который мало напоминал то странное место, которым он ей казался все эти годы. Краски вернулись, еда приобрела вкус, а безразличие куда-то пропало. Всё стало таким, каким и должно было быть. — Да, — кивнул Яков и поцеловал Анины пальчики. Это тоже был жест неосознанный, ставший уже привычным. — Старательный молодой человек. — Жаль, что его не замечают, — вздохнула Аня. — Это ведь неправильно! — Коробейников тоже был простым дознавателем, когда я приехал в Затонск! — ответил Штольман. — Тут, Анечка, должно множество факторов сойтись, чтобы такие самородки были на ранних этапах замечены. Наставничество, опять-таки! Присматриваться нужно, растить новое поколение. Не всегда начальство это умеет. Комиссар Эжени, тем не менее, собрал неплохую команду. И Антуан здесь не пропадет. Просто нужен хороший учитель и немного времени. Аня улыбнулась. Яков был бы хорошим учителем. И отцом, вдруг подумалось ей. Умение увидеть в другом человеке творческую жилку и сделать так, чтобы она превратилась в полноценный талант, не давя авторитетом, а давая почву для роста — редкое качество. Аня слегка покраснела. Тема детей ими пока не обсуждалась, но она вдруг поняла, что хочет их. Такого тоже с ней раньше не случалось. Только один раз она так желала ребенка, что рыдала после того, как поняла, что её желание не осуществилось, дня два, испугав мать до полусмерти, — той зимой, когда Яков пропал. Она жалела, что ничего ей не осталось в память о человеке, которого она любила. Жалела, мучила себя и окружающих, а после завернулась в блаженный кокон, сквозь которого не могло пробиться ничего, что приносило бы ей боль. Так было легче жить, каждый новый день делая положенный моцион и ничего не чувствуя. Сейчас все надежды, желания и мечты вновь подняли голову и расцвели еще ярче, чем до этого. Но разница была глобальной — теперь все они были осуществимы! Аня неожиданно для Якова взяла его руку в свои ладошки, поднесла к лицу, поцеловала, а после положила к себе на колени, так и не отпустив. Всё было хорошо. Будущее сулило счастье.