Часть 16.1

      «Ничего не понимаю… – думал Грима, направляясь в тронный зал, - как такое возможно? Я хорошо помню, что должно сейчас произойти».       Червеуст вошёл в двери Золотого Чертога и совершенно не удивился, увидев Теодена в облике немощного дряхлого старика, чей разум прочно контролировался Саруманом и самим королевским советником. Он словно восковая фигура неподвижно сидел на троне, опустив голову и смотря перед собой безучастным пустым взглядом. Грима тихо приблизился и наклонился, чтобы оказаться в поле его зрения. Как единственный человек в Эдорасе, на присутствие которого король реагировал, на этот раз Грима намеревался использовать своё влияние во благо нежданных гостей.       - Ваше Величество! – позвал он, внимательно вглядываясь в помутневшие глаза – Гэндальф Серый вернулся в Эдорас.       - Что? – прохрипел Теоден.       Он приподнял голову и с трудом сфокусировал взгляд на советнике.       - Гэндальф вернулся, - отчётливо повторил Червеуст.       - Гэндальф-Горевестник? – медленно переспросил король.       - Нет, Ваше Величество, я уверен, Ваш старый друг пришёл в этот трудный час с полезными вестями и хорошим советом.       При этих словах Теоден нахмурился, словно сказанное пришлось ему не по душе. Но Грима понимал: это было проявление недовольства Сарумана, заподозрившего неладное.       - Господин Советник! – раздался позади голос Гамы.       - Да? – обернулся Червеуст.       - Прикажете забрать у чужестранцев оружие?       - В этом нет необходимости – ответил Грима. В самом деле, он не собирался нападать на будущих союзников. Если заклятие в любом случае будет снято, лучше облегчить Гэндальфу эту задачу и не подставлять своих людей под крепкие кулаки его спутников.       - Я полагаю, нам следует радушно принять гостей – сказал Грима, вновь наклонившись к королю. Но тот уже впал в сонное оцепенение, утратив интерес к происходящему.       Советник опустился на своё место подле королевского трона и стал ждать. На этот раз он совершенно не чувствовал страха или волнения.       Двери распахнулись, пропуская путников. Теперь Гэндальфу не было нужды изображать хромающего старика, поскольку никто из стражников не порывался забрать у него посох. Маг вошёл в тронный зал уверенной твёрдой походкой. Эльф, гном и человек следовали за ним.       - Приветствую тебя и твоих друзей в Эдорасе, Митрандир - Грима почтительно поклонился и начал спускаться навстречу гостям. - Чем мы обязаны столь неожиданным, но приятным визитом?       - Не расточай понапрасну своё ядовитое красноречие – резко произнёс Гэндальф, и Грима замер на полпути, ошеломлённый беспричинной грубостью, – не для того я прошёл через огонь и смерть, чтобы слушать лицемерную ложь поганого змея, так что держи свой гнилой язык за зубами.       К Гриме быстро вернулось самообладание. Конечно, сейчас его небезосновательно считают предателем, и этот факт объясняет неучтивость Гэндальфа. Но открыто признавать его правоту Червеуст естественно не собирался.       - Твои слова жестоки и несправедливы, Митрандир - мягко упрекнул он с вежливым недоумением. - Здоровье Его Величества подорвано чередой невосполнимых утрат и сильной скорбью. Только сегодня ночью скончался от ран принц Теотред, а господин Эомер недавно покинул нас, забрав лучших воинов. Город остался без защиты. Я же стараюсь верно исполнять свой долг в это тяжёлое для страны время.       - Долг перед истинным правителем – Саруманом? – холодно спросил Арагорн, и Грима перевёл на него внимательный взгляд. Странно, раньше наследник Исильдура был более благожелателен.       - Саруман Белый всегда был нашим другом и союзником – осторожно ответил Червеуст, - но он давно не удостаивал Рохан своим визитом.       - Потому что он давно занят другими делами, о которых тебе, подлый предатель, хорошо известно - сказал Гэндальф.       Хотя лицо Гримы осталось непроницаемым, в советнике медленно начало подниматься глухое раздражение – чувство, хорошо знакомое за долгие годы королевской службы.

***

      Много лет назад получив почётную должность советника, Червеуст изо всех сил старался добросовестно служить королю и стране, но словно по закону подлости всё, что он делал из лучших для Рохана побуждений, оборачивалось для него самого другой стороной.       Он творил чудеса дипломатии, стремясь предотвратить кровопролитие и уберечь воинов – его считали трусом, недостойным называться рохирримом.       Он до глубокой ночи корпел над отчётами и предлагал кардинальные реформы, которые принесли бы стране небывалое процветание – его называли недоброжелателем, подрывавшим традиционные устои.       Он основательно изучал иностранные наречия и культуру, желая наладить взаимовыгодные связи с иными государствами – его прозвали Змеиным языком и шпионом.       Его считали виновным едва ли не в любых несчастьях, обрушивавшихся на королевство, при этом успехи, достигавшиеся тяжёлым трудом, воспринимались как само собой разумеющиеся.       Грима понимал, почему его сторонятся, не доверяют и всегда считают чужим.       В отличие от роханцев – крепких, рослых, сильных и светловолосых, Червеуст унаследовал от матери-иностранки хрупкое телосложение, чёрные, как смоль, волосы, тонкие изящные черты и поразительно бледный цвет лица, с которого никогда не сходили следы бессонных ночей. Ещё одной его особенностью, странной для всех, было полное отсутствие бровей: последствия жестокой и неудачной шутки сверстников в далёком детстве, о которой Грима никогда и никому не рассказывал.       Шумным пирам, бывшим у роханцев в большой чести, он предпочитал тишину и уединение. Сдержанный и спокойный, Грима не терпел фамильярного грубоватого обращения, испытывал брезгливое отвращение к пьяным кутежам и мысленно закатывал глаза каждый раз, когда кто-то начинал громко похваляться своими победами по части женского пола.       И если другие мужчины неустанно тренировали свое тело, развивая силу, меткость и выносливость, то Грима предпочитал совершенствовать разум, полагая, что полученных в юности навыков обращения с оружием ему вполне хватит. Кроме того, он давно понял, что его острый, хорошо подвешенный язык может ранить не хуже меча и умело этим пользовался, когда приходилось парировать чьи-то выпады и насмешки. Всего несколькими словами он мог так искусно поставить оппонента на место, что тот сразу терялся, не в силах придумать ответ и с раздражением осознавая умственное превосходство тщедушного советника. В конце концов роханцы предпочли держаться от Червеуста подальше и только бросали на него косые, недружелюбные взгляды да тихо перешёптывались за его слегка сутулой спиной.       Грима делал вид, что всё это его совершенно не трогает, и никто даже не догадывался о том, что за маской невозмутимого хладнокровия скрывались неутолимая потребность в любви, жажда признания, уважения и понимания.              Однажды Грима обнаружил на своём столе письмо, написанное красивым почерком, в котором Белый маг Саруман приглашал его в Изенгард, чтобы поговорить о деле, имеющем важное значение для Рохана, и убедительно просил держать встречу в тайне. Заинтригованный, Грима сказал королю, что хочет навестить родные места, и получив разрешение, сам отправился в Ортханк.       Внутри него всё трепетало от волнения. Чем он, простой советник, мог быть полезен такому великому мудрецу и могущественному чародею? Приближаясь к Изенгарду, Грима с замирающим сердцем смотрел на огромную чёрную башню, возвышавшуюся в центре широкого каменного кольца, окружённую пышными зелёными кронами многовековых деревьев.       Когда Саруман вышел из дверей крепости, Грима низко поклонился, не смея поднять глаза.       - Приветствую тебя, Грима, сын Галмода, - сказал Саруман глубоким красивым голосом, - ты поступил правильно, приняв моё приглашение.       - Для меня это большая честь, господин, - ответил Червеуст, медленно выпрямляясь.       - Должно быть, ты задавался вопросом, зачем я предложил тебе приехать и почему просил сохранить свой визит в тайне?       Грима кивнул.       - Думаю, тебе известно, что Тёмный Лорд Саурон вновь обрёл могущество и собирает за стенами Мордора великую армию.       - Слухи ходят разные, - уклончиво ответил Грима, - трудно найти правду среди противоречивых толков.       Саруман усмехнулся.       - Ответ, достойный твоей славы. Тем не менее, правда такова: скоро начнётся большая война, такая, что на этот раз у мира людей нет ни единого шанса на победу. Я вижу недоумение в твоих глазах. Да, Грима, у разобщённого, разрозненного народа Средиземья, лишённого единого лидера, не хватит ни, сил, ни возможностей, чтобы противостоять объединённым силам могущественного врага.       - Тогда что можно сделать? – спросил Червеуст, предчувствуя, каким будет ответ.       - Если нельзя победить зло, к нему надо присоединиться – сказал колдун.       Некоторое время они молча шли рядом. Высокий, прямой Саруман в белоснежной развевающейся мантии и привычно сутулящийся Грима, закутанный в чёрное, казавшийся самому себе таким маленьким и ничтожным по сравнению с великим Белым колдуном.       - Вы полагаете, это будет правильно, господин? – наконец решился спросить Червеуст. – Ведь народ Средиземья долгое время отстаивал свою независимость и свободу.       - Правильно? – переспросил Саруман. – Это единственный выход. Кроме того, я знаю, что нашлось Единое кольцо.       - То самое, которое называют проклятием Исильдура? – Грима широко раскрыл глаза, не веря своим ушам - Безвозвратно утерянное тысячи лет назад?       - Именно. И думаю, я знаю, где оно сейчас.       Грима вопросительно посмотрел на Белого мага, но тот промолчал, не посчитав нужным озвучивать свои предположения.       - Важно лишь то, что Кольцо скоро может оказаться в моих руках, - произнёс Саруман, и в его голосе зазвучали триумфальные нотки - я получу великую силу, почти такую же, какой обладает сам Тёмный Лорд. Этого недостаточно, чтобы ему противостоять, но хватит для того, чтобы договориться.       - Договориться о чём?       Саруман бросил быстрый, оценивающий взгляд на Червеуста.       - Разделить Средиземье на два могущественных и сильных государства, образовав союз двух крепостей: Барад-дура и Изенгарда.       - А что же будет с остальными странами? – осторожно спросил Грима, пытаясь понять, какая участь уготована Рохану в представлении Белого мага.       - Слабые канут в небытие, сильные займут вассальное положение.       Грима облизал внезапно ставшие сухими губы и спросил:       - Правильно ли я понял, господин, что Рохан должен стать одной из провинций Изенгарда, утратив свою государственность?       - Ты умный и дальновидный человек, Грима, поэтому буду с тобой предельно откровенен. Я предлагаю Рохану протекторат. Формально он останется самостоятельным государством, но будет находиться под контролем Изенгарда. В обмен на войско, вооружение и ресурсы я гарантирую вам мир и неприкосновенность территорий.       - Никто из членов королевской семьи не согласится на это.       - Разумеется. Правящие потомки Эорла выберут благородную смерть, но не уступят ни пяди своей независимости. Опрометчиво, если задуматься о судьбе простых людей, желающих спокойной, размеренной и долгой жизни.       - Но тогда кто же…       - Ты.       Грима резко остановился. Он был уверен, что ему не послышалось.       - Я… - начал он, намереваясь возразить, но Саруман перебил его.       - В нынешние времена важнее соображать головой, чем размахивать мечом. А ты находчив, хитроумен, проницателен и сможешь удержать политическое равновесие.       - Но я всего лишь советник, - тихо сказал Червеуст, - не имеющий поддержки ни при дворе, ни в народе. Что я могу один?       - Ты будешь действовать не один. Я помогу тебе обрести влияние и могущество, ибо вижу в тебе большие способности. Именно такой человек, как ты, и нужен, Грима. В твоих руках судьба целой страны. Подобно фениксу, Рохан сгорит, чтобы затем восстать из пепла. А ты сделаешь этот переход безболезненным и быстрым, последовательно, одного за другим, устранив Теодена и всех его потомков.       - Всех?! – вырвалось у Гримы.       Саруман внимательно посмотрел на него.       - Я имел в виду только мужчин. Мне известны тайные желания твоего сердца. И ты обретёшь то, что жаждешь. Она станет твоей.       Червеуст покачал головой.       - Это невозможно. Я не стану принуждать её.       - И не придётся. Она сама придёт к тебе.       - Жестокая шутка, господин, - глухо произнёс Грима.       - О нет, - ответил Саруман, - чистая правда. Я видел это.       - Как?       - Великий артефакт – палантир. Заглянув в него, можно не только узреть прошлое и настоящее, но и приоткрыть завесу, скрывающую будущее.       Грима молча обдумывал сказанное, уставившись в землю и покусывая бескровные губы. Ради взаимности самой желанной, любимой женщины и осуществления честолюбивых мечтаний он был бы готов рискнуть, но…       - Это предательство, - наконец сказал он, поднимая голову и встречаясь взглядом с Белым колдуном.       - Не суди однозначно – возразил Саруман, - в конце концов, разве не должен лекарь причинить страдания больному ради его будущего блага? Не спорю, это трудное, опасное дело. Тебе придётся лгать, лицемерить и вести двойную игру. Но я дам тебе силу, поддержку и совет. Я верю в тебя, Грима. Если ты не справишься, не справится никто. И уверяю тебя, когда тьма, неумолимо надвигающаяся с востока, достигнет этих краёв, ты будешь рад, что твоему народу и в особенности твоей возлюбленной ничто не угрожает.       Последние слова окончательно разрешили сомнения советника.       - Итак, каким будет твоё решение, Грима, сын Галмода? – спросил Саруман - Могу я считать, что мы договорились?       - Да, мой повелитель.       Саруман сдержал слово и помогал Гриме в осуществлении задуманного. Благодаря колдовству Белого мага и собственным способностям, Грима делал стремительные успехи в змеином искусстве. Очень скоро он превратился во влиятельного манипулятора, медленно, но уверенно прибиравшего власть к своим рукам. Никто не успел толком понять, как произошло, что невзрачный советник стал самым приближённым к королю лицом, получив неограниченные полномочия.       Людей, имевших неосторожность неуважительно отозваться о королевском советнике или выразить подозрение относительно его необычайного влияния на короля, через несколько дней вдруг обвиняли в совершении «давно забытого» проступка и запирали в темнице, либо под благовидным предлогом отправляли патрулировать дальние границы.       Грима со страхом и восторгом наблюдал, что по мере того, как его сила и могущество росли, Теоден с каждым днём наоборот становился более нерешительным, мнительным и буквально старел на глазах. Король стал во всём полагаться на советника, не осмеливаясь принять ни одно решение без его одобрения. Отныне худую чёрную фигуру Гримы всегда можно было увидеть возле королевского трона на специально поставленной для него скамье.       С подачи Червеуста в королевстве стали издаваться новые, более жесткие законы, вводился комендантский час, усиливалась охрана. Грима сформировал специальные дружины из надёжных людей, которые стали его глазами и ушами как в Эдорасе, так и за его пределами. Червеуст хотел быть в курсе всех событий и слухов, царивших в его будущих владениях.       В одном из докладов он услышал, что дальние области несколько раз подверглись внезапным атакам со стороны орков, причём орки были отмечены нехарактерным для Мордора знаком – отпечатком белой ладони. Будучи осведомлённым о намерениях Сарумана создать собственную армию, Грима почувствовал неладное и напомнил магу об уговоре. В ответ он получил заверения, что это были «единичные, очень досадные и прискорбные случаи», поскольку всем оркам Изенгарда запрещено пересекать границы Рохана. Не подвергая сомнению слово Белого мага, Грима в свою очередь убедил короля в отсутствии поводов для беспокойства. Теоден легко поверил ему, в отличие от своих родственников.       Члены королевской семьи, казалось, возненавидели Гриму ещё больше. Червеуст часто ловил на себе испепеляющий, убийственный взгляд Эомера или Теотреда. Но если здравомыслящий Эомер с большим усилием сдерживался, то юный сын короля, кипя праведным гневом, напротив, ничуть не скрывал враждебности, наивно полагая, что зарвавшийся советник не посмеет причинить вред наследнику престола.       Однажды в одном из полутёмных коридоров Медусельда Теотред очень больно, но доходчиво дал понять, насколько сильна его неприязнь. С трудом поднимаясь с пола и потирая рёбра, Грима, охваченный ледяной яростью, принял решение, при мысли о котором ещё несколько дней назад его бросало в дрожь. Добравшись до своих покоев, он тут же написал Саруману о согласии принять предложенный им для принца «подарок».       Через несколько дней после этого Червеуст, стоя на высоком балконе, с кривой усмешкой наблюдал за тем, как маленький отряд под командованием Теотреда отправляется в очередной дозор. Холодный пронизывающий ветер нещадно трепал чёрные одежды, развевал волосы, но одержимый мстительным удовлетворением, Грима не сдвинулся с места до тех пор, пока воины не скрылись из виду. Он знал, что в последний раз видит принца живым.       Наверное, об этом догадывалась и Эовин. Грима видел, как трогательно она прощалась с кузеном, до последнего не желая отпускать его руки. Точно так же долго, как и сам Червеуст, принцесса стояла у ворот, провожая взглядом всадников.       Эовин…она росла на его глазах, из озорной веселой девочки превращаясь в красивую девушку, а затем становясь прекрасной женщиной.       Изящная, женственная, полная добра, любви и нежности, но вместе с тем неустрашимая, решительная, гордая, сильная и отважная - она, как и сам Грима, обладала неоднозначным характером, сочетавшим в себе разные, порой противоречивые черты.       Советника давно неудержимо влекло к ней. С жадностью влюблённого он использовал любую возможность оказаться рядом, лишь бы увидеть её, услышать её голос. Если возникала необходимость что-либо передать принцессе, Грима всегда, несмотря на занятость, делал это лично, хотя мог послать слуг. Он был прекрасно осведомлен о распорядке её дня, знал привычки, вкусы, увлечения своей леди. Когда-то на один из праздников он преподнёс Эовин великолепный, инкрустированный драгоценными камнями кинжал и, увидев, как восхищённо заблестели её глаза, понял, что угадал желание любимой безошибочно точно.       Эомер был абсолютно прав, когда обвинял Червеуста в том, что он по пятам следует за его сестрой. Вот только намерения Гримы, вопреки слухам, были далеки от того, чтобы силой овладеть принцессой в ближайшем темном углу. Он преданно любил её, боготворил и, памятуя о сказанном Саруманом, грезил о будущей взаимности.       Однажды глубоко за полночь Грима, возвращаясь в свои покои, заметил, что дверь в комнаты Эовин приоткрыта. Это показалось ему странным, потому что принцесса по настоянию брата всегда запиралась на ключ. Советник постоял в нерешительности, а затем, не в силах противиться искушению, неслышно проскользнул внутрь. Подсвечник в его руке задрожал, отбрасывая пляшущие тени. Опасаясь внезапным светом ненароком разбудить девушку, Грима поставил подсвечник на близстоящий комод и, чуть дыша, прокрался глубже в полумрак комнаты.       Его леди спала на широкой кровати, одетая в тонкую ночную сорочку. Во сне она выпростала одну ногу из мехов и сжала мягкие шкуры между бёдер, отчего её тело соблазнительно изогнулось. Длинные золотистые волосы красиво струились по плечам и спине. Эовин нежно обнимала подушку, прижимаясь к ней щекой.       Грима благоговейно опустился на колени, всматриваясь в её спокойное, умиротворённое лицо. Она была прекрасна…и так притягательна.       Он не знал, сколько времени любовался ею. Его сверкающий пронзительный взгляд блуждал по её фигуре, стремясь впитать каждую чёрточку желанного тела, всегда целомудренно скрытого длинными платьями. Он отдал бы всё на свете, лишь бы эти руки так обнимали его плечи, а ножка покоилась на его бедре.       Медленно и неуверенно Грима протянул руку, отчаянно желая дотронуться до неё, но замер, не решаясь коснуться. Вдруг даже лёгкое, невесомое прикосновение её разбудит? Конечно, принцесса закричит в страхе и станет звать на помощь, неверно истолковав его намерения. А Грима меньше всего хотел бы напугать её. Поэтому он отвёл ладонь и, склонившись, лишь поцеловал подол её сорочки. Затем советник осторожно поднялся и, мягко ступая, вышел из покоев, прикрыв за собой дверь ровно так, как её оставила сама Эовин.       С тех пор каждую ночь Грима специально проходил мимо заветной двери, в надежде вновь увидеть её приоткрытой, но Эовин больше не забывала запирать замок.       Червеуст замечал, что по мере того, как он продвигался в исполнении задуманного плана, Эовин день ото дня становилась всё сдержаннее и холоднее. Она больше не улыбалась, позабыла про беспечное веселье и радость. С расправленными плечами и гордо поднятым подбородком, уверенно спокойная, полная благородства и достоинства, она словно являла собой символ несгибаемой воли роханцев – настоящая Дева Щитоносица, Белая Леди, алмаз в короне правящего дома Эорла. Но Грима, преуспевший в искусстве лицемерия, прекрасно понимал, каких усилий стоит ей эта внешняя безупречность, когда саму её снедают растерянность, тревога и ощущение нависшей угрозы. Он не сомневался, что Эовин догадывается о сделанных им выводах и его проницательность её злит, ведь меньше всего на свете она хотела бы показаться слабой.       Она стала сторониться его ещё больше, чем прежде, язвительно и колко отвечая на его самые безобидные слова. Постоянные подозрения и предостережения Эомера, которыми он без устали делился с сестрой, отнюдь не повышали шансов Гримы на улучшение отношений. Не без иронии Грима порой думал о зеркальности ситуации: пока сам он лил яд в уши короля, Эомер, пусть из благих побуждений, делал то же самое для любимой сестры. И чем сильнее Теоден охладевал к племяннику, тем сильнее становилась неприязнь Эовин к советнику. Кроме того, Эомер видел и понимал слишком многое, что ставило под угрозу упорный труд долгих месяцев.       Грань была достигнута, когда маршал к досаде Гримы доставил в Эдорас чуть живого Теотреда. Червеуст мгновенно сообразил, что Эомер наверняка прихватил с поля битвы доказательства того, что напавшие орки имели прямое отношение к Изенгарду, а ведь Грима неустанно твердит королю, что Изенгард всегда был и будет надёжным союзником Рохана.       Значит, с Эомером пришла пора заканчивать. И Грима всего лишь парой тщательно обдуманных слов добился заветного росчерка пера под давно составленным приказом.       Внутренне крича от счастья, он бесстрастным тоном сообщил маршалу королевскую волю: отныне третий маршал Марки под страхом смерти изгнан из великого королевства Рохан и всех его владений. Эомер выкрикивал проклятья ему в лицо, призывал кару небесную на его сальную голову, бешено вырывался из рук четверых мужчин, когда его тащили прочь из Золотого чертога, но Грима только сдержанно улыбался, помахивая на прощанье драгоценным свитком, любезно развернутым для обозрения.       В ночь после этого памятного изгнания советник привычно приблизился к покоям Эовин и внезапно услышал, что она горько плачет, по всей видимости пытаясь заглушить подушкой звуки рыданий.       Преисполненный сочувствия и жалости, Грима тут же толкнул дверь, намереваясь войти, но, разумеется, она оказалась заперта. Червеуст с тяжёлым вздохом прислонился к деревянной поверхности и закрыл глаза. Он вдруг почувствовал себя ужасно виноватым.       И было из-за чего. Он действительно планомерно уничтожал всё то, что было дорого его любимой. Его стараниями Теоден из здорового сильного мужчины превратился в апатичного дряхлого старика, не узнающего никого, кроме своего советника. Именно Грима дал согласие устроить Теотреду и его людям смертельную засаду. Это он приказал страже ни под каким предлогом не выпускать Эовин за пределы города, лишив её излюбленных конных и пеших прогулок. Впрочем, сделал он это ради её безопасности, едва услышал о нападениях орков. И хотя принцессе тяжело было находиться в золотой клетке Медусельда, Грима скорее взял бы в руки меч и отправился патрулировать окрестности, чем позволил ей выйти за ворота в это неспокойное время. Но на этот раз у него не было смягчающих обстоятельств: он намеренно избавился от единственного близкого ей человека, под лживым предлогом убедив короля в измене маршала.        «Прости меня, моя леди! - мысленно вскричал Грима, будто невысказанные слова могли каким-то чудом достигнуть Эовин по ту сторону двери. – Я так хочу, чтобы ты была счастлива. Но я не могу поступить иначе. Я должен довести всё до конца. Ради тебя, ради Рохана, ради нашего народа».