Часть 8. Куст под колесами лимузина

      Высокая трава колышется на ветру. Вокруг тихо и так трепетно. Солнце только начало свой подъём и небо было таким коралловым и безоблачным. Вдалеке деревянная мельница, её крылья ловят потоки воздуха, а за мельницей простирается лес. Дремучий и темный, он создавал контраст с нежным передним планом своей мглой. Произведение искусства. —Я говорила, что она напоминает пейзаж из рекламы колбасы?– Оценивающе положив руку на подбородок говорит Эдна, слегка усмехаясь.       Маттиса выдернули из задумчивого разглядывания. Он только вздыхает, покачивая головой. —Да, дорогая. Ты говорила это много раз. И я всегда отвечал – ничего подобного. Мужчина проводит пальцем по холсту, уныло рассматривая слой пыли и плесени. —Ну похоже ведь. Там почти такая же мельница.–Не унимается Эдна, протирая влажной тряпкой длинный стол– единственное, что ей можно доверить.       Маттис страдальчески закатил глаза и скривился, прося у господа сил. —Хватит, Эдна, иначе я тоже начну так думать.       Девушка смеётся, отвлекаясь от уборки. Она оставляет ткань на деревянной поверхности и подходит к Маттису, с видом знатока рассматривая пейзаж. —Она всегда мне нравилась. Жаль, что мы её не забрали.–Фиолетоволосая растирает рукой грязь, оставляя след на холсте. —Напомни, откуда она у нас? Господин Конрад глубоко задумывается, что ответить. Не придя к чёткому решению, он проговаривает: — Знакомые привезли с отдыха. Ты их не помнишь.       Эдну это удовлетворило и она домучила стол, выходя из столовой. А Маттис выдохнул, снимая картину со стены. Она и раньше висела не ровно, но теперь совсем перекосилась. Оглядывая комнату и грязные стены, он пришёл к выводу, что надо вынести её из дома, чтобы отдраить. Для ванны она слишком большая.       Это и в правду подарок от знакомых. От Марселей, если быть точнее. Доктор обычно не привозил сувениров, но именно тогда поехал в соседний город по работе, возвращаясь с подарком для их семейства. Преподнесён, кстати, он был в привычной манере, словно кто-то кинул собакам кость. Если задуматься, он делал так всё. В своём репертуаре отдавать подачки, что бы это ни было. Маттис каждый раз был немного растерян. Ему никогда не давали выбора отказаться, напирали до последнего. И это было весьма неприятным. Словно он обижен. Нет, ещё не родился Марсель, способный обидеть Конрада, но всё же.       Мужчина помнит, как Горацио невзначай открывал дверь, отодвигал стул, подавал куртку, когда приглашал в театр. И Конрад никогда не понимал, как относиться к этому. А тот, всегда такой напыщенный, с высоко поднятым подбородком и серьёзным взглядом. Весь из себя важная птица и его будто ничего не устраивает. В глубине души Маттис думал, что всё их общение ненадолго. Но как показывает практика – люди не способны предсказывать. И так, абсолютно ничего не понимая, он прожил бок о бок с этим человеком почти пять лет, иногда думая: "Что ему вообще от меня нужно, раз он меня так презирает?". Было весьма впечатляюще обнаружить, что подачки от Марселя были редкостью. Лучше бы не знал, ведь тогда получается, что его жалели. Его, Маттиса Конрада, без угрызения совести жалели! Тогда журналист не обладал таким самомнением, чтобы возмущаться.       Где-то мужчина читал, что отношение человека можно понять через рукопожатие. Мол, если он переворачивает замок рукопожатия так, чтобы его кисть оказывалась сверху и сдавливает– значит он считает себя выше собеседника и наоборот. И сразу же Маттис убедился в недостоверности этого. Горацио Марсель всегда протягивал руку первым, и каждый раз его ладонь с осторожностью придерживала костлявую руку Конрада, будто издеваясь. Бессмыслица. Периодически хотелось хорошенько врезать и узнать: "Что ты вообще о себе думаешь?!", но это было не в стиле Конрада.       Разумеется, доктор иногда промахивался, заставляя Маттиса ухахатываться. Например, когда дарил картину с пейзажем из рекламы колбасы. Маттис ему об этом не говорил, зачем затрагивать чужое эго?       Но картина была действительно красивой. Не особенной, поражающей или с каким-то смыслом. Просто красивая. Было принято решение отмыть и повесить обратно. Маттис ставит холст за забор, на самое чистое место, чтобы не пачкать ещё сильнее.       Ну улице так себе: небо не позволяет солнечным лучам пробиться сквозь облака, ни холодно, ни жарко. По сути– никак. Неприятный вид заставлял лишь уныло вздыхать, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то.       Маттис любил цветы. В юности он часто подвергался сравнению с девушкой, но это не было так важно. В саду семьи Конрад был калейдоскоп из растений, но переехав в большой город, мужчина лишился возможности тратить на это время. В их Гамбургской квартире было несколько орхидей и один полудохлый кактус в комнате Эдны, но это немного не то.       Некогда живой и прекрасный участок, выглядел теперь как случайно появившаяся растительность на кладбище. Всё поросло сорняками или умерло из-за муравейников. Не трудно представить, как лепестки опали и развеялись по ветру. Очень давно глаз радовали герань, лилии и тёмно-синий иссоп. Конрад провёл здесь много часов, радуясь плодам своих стараний.       Мужчина улыбается, когда вспоминает, как доверил Эдне одну грядку. Пятилетняя крошка очень старалась держать большую зелёную лейку. В конце концов девочка её утопила и злилась, когда отец смеялся.       И только темно-красные, словно залитые кровью, кусты роз процветали. Толи место удачное, толи цветы живучие, как сами Конрад. Дыхание затаилось при взгляде на величественные бутоны. Конечно, Маттис хотел закончить работу, поскорее вернуться в Гамбург и забыть о существовании этого города. Но в груди кололо, а руки чесались исправить этот беспорядок. Весьма бессмысленно, особенно, если они в конце концов продадут дом, но всё же. Просто не хотелось оставлять всё так.       Маттис проводит пальцами по одной розе, поправляет очки и скрывается в доме.

***

—Она у вас в мать?— Спрашивает Горацио, отрываясь от трубки.       Новоиспеченный сосед наблюдает за чужой дочерью. Девочка откровенно хулиганит, кидаясь песком в других детей. Его же сын просто стоял возле песочницы в замешательстве. Маленькому Альфреду не позволяли вести себя подобным образом, так что он просто тихо пребывал в шоке из-за происходящего вокруг. Другие карапузы, видимо, подхватили волну, потому что вскоре стали делать тоже самое. Они шумели, звонко смеялись и не слышали возмущений родителей. Одним словом – хаос.       Господин Конрад хмурился, но пока и не думал вмешиваться. Только сверлил Эдну взглядом, и когда она встречалась с ним, то выбрасывала землю, отворачиваясь, будто ничего не делала. Но вот стоило отцу вновь обратить внимание на Марселя – как она продолжала беситься. —В мать? Ох, пожалуй, вроде того? Да, они похожи.– Маттис поправляет очки, немного щурясь, выглядывая в детской толпе девчонку. Марсель же смотрел на своего отпрыска. —Сразу понятно. На вас она совсем не похожа. Такая взбалмошная.       Брови Конрада дёргаются на такое заявление, добавляя лицу скептичности. —Я бы не сказал. В её возрасте я был даже хуже.— Он улыбается, приоткрывая вид на аккуратные зубы.— Один раз я даже бросил в своего учителя стулом. То, что она не очень похожа на меня — благословение.       Доктор издает сдержанное:"Вот как", поворачиваясь к соседу и разглядывая его. В это же время фиолетоволосая прыгает на Марселя младшего, ни с того, ни с сего, окуная его лицом в песок. Её отец лишь устало вздыхает. — Ну или нет.       И он встаёт, подбегая к детям. Маттис разнимает их, отряхивая Альфреда, и неловко, но тепло улыбается, успокаивая чужого ребенка.

***

      Роскошный лимузин останавливается недалеко от двухэтажного дома. Крыша блестела, как и решетка радиатора. Это нельзя было называть машиной. Это был самый настоящий автомобиль, иначе и язык не повернётся сказать. Весь кузов мини-лимузина был отполирован до блеска и за столько лет ни разу не загрязнился. Ни царапины, ни вмятины никогда не было заметно на этом автомобиле. Он был безупречен, как и его владелец. Палитра была сдержанная. Крыша, крылья и часть капота были окрашены в чёрный, а двери — в белый. Нечасто встретишь двухцветное авто, но в этом случае всё сочеталось так правильно. Золото, казалось, было здесь неуместным, но на самом деле прекрасно смешивало два противоположных цвета и дополняло, покрывая решётку радиатора и номерной знак. Несколько зеркал по бокам и дополнительные маленькие фары на крыльях были нужны для безопасности и улучшения видимости на дороге. Его хозяин всегда ставил комфорт, статус и правила на первое место, поэтому салон, где было три ряда, был обит красновато-коричневой кожей. Первый ряд предназначался для водителя и охранника, но, благо, у Горацио был только первый. Он мог водить и сам, конечно, правда мог так же себе позволить иметь личного водителя, которого ценил. Всё же не каждому в руки можно доверить Ролс Ройс и свою жизнь.       Сам водитель— грозный мужчина средних лет в солнечных очках, шофёрской кепке и длинном галстуке. Он пригладил свою бороду и покосился в зеркало заднего вида, когда к нему обратился сидящий на втором ряду. Тот вида статного, как и авто. Явный "туз" из высшего общества. Мужчина кивает водителю, передавая на хранение трубку и выходит, делая шагов пять к дому. Одет по погоде: в белую рубашку и черные брюки.       Боковым зрением замечает стоящую у калитки картину: до ужаса потёртую и грязную. Настроение его меняется, что можно понять по лицу. Выразительные широкие брови опускаются, а на переносице залегают морщины. В голове достаточно мыслей, но главная из них— не издеваются ли над ним? Мужчина поменял маршрут, вскоре оказываясь у чужого забора с вытянутой рукой. Хотелось проверить— вдруг показалось? Он дотрагивается и в этот момент его запястье перехватывают, восклицая: — Что за дела?— Человек в домашней одежде, которая годится разве что для мытья полов, обращает на него взор своих ясных глаз, в которых отражается серое небо, широко открывая их от неожиданности.       Несколько мгновений двое немолодых людей молчат, а потом тот, что повыше, убирает ладонь, неловко переминаясь с ноги на ногу. Присутствовало определённое неудобство, если можно было так выразиться.       Марсель первым подаёт голос, собираясь: — Здравствуйте, Господин Конрад.       Но Маттиас будто не слышит, сверля взглядом чужую руку и неуверенно спрашивает: — Вы собирались её укра,– Начал было он, но вовремя отдёрнул себя, переходя на более приличный язык.— То есть, забрать её?       Второй мужчина отпускает вещь, опирая на забор. Он не отводит взгляд, хотя было бы неплохо, ведь его сосед как-то странно заглядывает в самую душу. — Вам не стоит оставлять здесь мусор. Вы хотели её выбросить?— Безэмоционально спрашивает Горацио.       Конрад наконец сам отворачивается, чтобы взглянуть на картину. —Нет, она мне нравится. Я хотел её отмыть. — Вот как.       И снова между ними пробежало перекати поле. Марсель уже проклинал себя за то, что вообще заехал домой. —Я слышал, что вы всё ещё работаете журналистом. Думал, что вы всё таки бросите это ребячество.– Эти слова заставляют Маттиаса произнести громкое "а?" и открыть рот, хлопая глазами. —Признаться честно, я удивлён, что вы не поседели с такой работой. Особенно если учесть, как вы её выполняете.       Конрад возмущённо положил руку себе на грудь, куда-то в области сердца. Ещё немного и он разразится ругательствами. И всё? Спустя десять лет, первое что ему говорят, это: "вы дерьмовый журналист"? Он не имел права жаловаться, конечно. Возможно, его нервозность была вызвана ожиданием оскорблений. Он смотрит на мужчину исподлобья и язвит: —Зато у вас дела идут отлично, правда?       А Горацио слегка кривится из-за такого тона. —Несомненно. —Настолько, что вы подбираете вещи?– Маттиас остывает и поднимает с земли картину, отворяя калитку.— Всего хорошего, доктор Марсель.— Он ещё секунду смотрит ему в карие глаза, а после бессовестно заходит на свой участок, уже не замечая чужого взгляда, и скрывается с другой стороны дома, где спокойно окунает мягкую тряпку в теплую воду, с осторожностью удаляя грязь теплой водой и мылом. Чувствует себя достаточно ужасно. Прямо как ткань, что покоится у него в руках.       А где-то у забора– один Горацио стоит пару минут, переваривая.