Напоказ

У нас это называлось красный уголок. Дядя Коля так его называл. Там, знаешь, на стене телефонная полочка была, она всегда немножко неровно висела. Хлипкая, на двух гвоздиках. Чуть заденешь — гнётся. На полочке салфеточка, на салфеточке ремень. Главное, телефон стоял на тумбочке, а телефонную полочку для меня выделили. Там ещё кресло рядом стояло, противное такое, кожзамовое. На нём лежишь, а оно к телу липнет. Лицом уткнёшься — дышать нечем. Мерзость, а не кресло. А между креслом и полочкой как раз угол был пустой. Ремня получил — и пошёл стоять, пока все телевизор смотрят. Телевизор, конечно, тоже в этой комнате был. Знаешь, о чём я чаще всего думал, когда в углу простаивал? О маках. Они сиреневые были, маки эти. Мама вышивала гладью. Раньше продавались такие заготовки для вышивки — ткань с напечатанным рисунком. У мамы мулине было море, всё по цветам рассортировано и в косы заплетено, чтобы не путалось. Всякого мулине, значит, навалом, а маки почему-то сиреневые. Я каждый раз думал, что надо спросить, почему так. Очень меня этот вопрос терзал, наверное, потому, что в углу разговаривать не разрешалось. А как из угла выпустят — всё, из головы вылетает моментально. До следующего раза. Ну, маки — это ладно. Самое поганое, конечно, другое. Самое поганое — что ремень на виду был. Понимаешь? Не обидно, что пороли, обидно, что вот так напоказ. Гости к взрослым придут — посмеиваются понимающе. Тогда времена были другие, это как что-то плохое не воспринималось. Нормальное такое воспитание, как у всех. Только я ни у кого больше таких красных уголков не припомню. Помню, однажды какой-то дядька пришёл, противный такой, лысый, с золотым зубом, в очках-телевизорах и в меховой шапке. Кажется, они с дядей Колей вместе работали. Пришёл на чай, сел, значит, в это кресло, шапку себе на коленку положил, подлокотник искусанный поглаживает и всё подмигивает, всё подшучивает, мол, грызи лучше, дружок, гранит науки, тогда и кресло грызть не придётся. А я стою перед ним, не знаю, куда от стыда деваться. Это… Ну, вот как если мама будет твои голые младенческие фотки показывать или сто раз рассказывать, как ты кастрюлю с горшком перепутал. Понимаешь, да? Это тогда нормально было. Мама с дядей Колей смеялись, будто лучшей шутки в жизни не слышали. Дядька ещё ремень с полочки сграбастал, вертит его в своих лапах… Ногти его я на всю жизнь запомнил. Круглые такие, крупные, пальцы будто жабьи, знаешь? И крутит он в своих жабьих лапках ремень, которым меня порют, и в глаза мне бесстыдно заглядывает. И так меня что-то накрыло, что схватил я этот ремень, прямо из рук у него выдернул, на пол бросил — и давай топтать. А дядька как захохочет! И мама с дядей Колей тоже. Ну, я в свою комнату убежал и там от них спрятался. Даже, кажется, поревел немножко. Меня, пока дядьку не выпроводили, не трогали. Как-то всё утрясли, посмеялись, потом ещё долго чай пили и ходили на балкон курить. Потом уже, где-то к ночи, когда дядька наконец свалил, дядя Коля пришёл ко мне в комнату, и тогда я ему всё объяснил как мог. Выдрал он меня, конечно, сильно, но — на кровати и за закрытой дверью.