Часть 12. Жертва и палач.

— Зачем я вам это рассказываю? Душу затопил поток растерянности и сопутствующего ему смущения. — Нет, прошу вас, говорите, — сказал Снейп тихо и задушено. Но Гермиона погрузилась в упрямое молчание, как бывало всегда, когда она жалела о сказанном. Зачем она вообще заговорила об этом? Девушка посмотрела на зельевара ясными карими глазами. Сколько она себя помнила, у них были неприязненные отношения: странная жестокая враждебность с его стороны, причины которой были недоступны для её понимания, и страх перед ним с её стороны. Наверное, в этом и была причина. Она хотела знать правду, ту простую окончательную правду. — Почему вы стали Пожирателем смерти? — тихо произнесла Гермиона, потому что боялась, что их мог кто-то услышать. Его желудок болезненно сжался. Он стоял к ней боком, опираясь обеими руками о спинку стула, и Гермиона не видела его лицо. Прошло некоторое время, прежде чем Снейп вновь посмотрел ей в глаза. — Не думаю, что вы сможете меня понять, — произнёс он хрипло. — А вы попытайтесь, — сказала Гермиона невольно, с какой-то дерзостью. Его сердце давно так сильно не билось, наверное, как в тот день, когда он разговаривал с Лили в последний раз. И Снейп ошалел от ощущения, что заново проживает кусок уже прожитой жизни. Ударило юностью, аж голова закружилась. Вот только он не встретил в глазах Гермионы презрения, которым его когда-то окатил Дамблдор. Не нашёл он в них и густого чувства ярости, с которым встретила его Лили. В них была усталость и отчаяние, отчаяние, которое мучает нас, когда мы ищем правду. Снейп смотрел в эти знакомые, и при этом чужие глаза, и вдруг на душе стало спокойнее. — Моя семья была очень бедна, — наконец заговорил он. — Когда фабрика, на которой работал отец, закрылась, он ушёл в запой. Сначала он вымещал свой гнев на матери, а когда я подрос — и на мне. Всё своё детство я грезил о Хогвартсе, о том, как наконец покину родительский дом. Но реальность, точно ледяной душ, пробудила меня от грёз. У меня не было ни средств, ни связей, ни будущего. Несмотря на то, что я был первым в классе, Гораций Слагхорн не давал мне рекомендацию, потому что у меня не было влиятельных родителей. Дамблдору до моей судьбы не было никакого дела. Передо мной было лишь два пути, мисс Грейнджер: стать Пожирателем смерти или кончить жизнь в Лютном переулке. Поэтому, когда Люциус протянул мне руку помощи, я принял её без колебаний. Он представил меня своим друзьям, и они приняли меня, не взирая на то, что я был никем. А я очень хотел стать кем-то… Иметь средства, чтобы обеспечить ей ту жизнь, к которой она привыкла, — признал Северус, склонив повинную голову. — Что мне оставалось делать, если я всегда любил только её? Это было сказано скромно и с нежностью. — Вы ведь знали, что в конце концов станете её палачом. Северус почувствовал, что бледнеет, кровь отлила от лица. — Я умолял его пощадить её. Отдать её мне, — Снейп инстинктивно начал говорить тише, так, как говорят о чём-то глубоко постыдном, о том, что нужно хранить в тайне. — И да, судьба Поттера меня совершенно не волновала. Я был слишком молод, чтобы понять… Потом он долго молчал. Смотрел на девушку из-под полуопущенных ресниц, с осторожным ожиданием, словно уличённый вор. Гермиона с сочувствием думала о том, что Снейпу, должно быть, понадобилось много сил, чтобы поделиться с ней столь сокровенными мыслями. Всё это время он жил в одиночестве, страдая от уязвлённого самолюбия и горячего чувства вины, а женщина, которую он любил, умерла. Он облачился в строгий костюм, похожий на ризу священника, и замкнулся в себе. Всё это свидетельствовало о некой беспомощности. Его безнадёжное стремление искупить грехи молодости, вызвало у неё жалость. Она смотрела на него — изгоя без тени надежды, — и ей вдруг стало его жаль. — Вы… можете узнать у Малфоев, что стало с Айви? — спросила Гермиона подавленно. — Где они её похоронили? Она больше его не боялась. Его присутствие, его тяжёлый взгляд больше не выводили её из равновесия. Она думала о том, что этот человек знает, что такое страдание, и эта мысль вовсе не доставляла ей радости. — Конечно, — прошептал Снейп. — Я сделаю всё, что смогу. После обеда небо посерело, облака набухли в преддверии грозы. В кабинете стало тускло. — Скажите, зачем оборотни закапывают белладонну в глаза? — голос её дрожал. Гермиона закрыла глаза, ей было жарко, кружилась голова. — Чтобы в последний миг жертва могла увидеть в его расширенных зрачках своё отражение, — ответил зельевар, и его горло пересохло. Они посмотрели друг на друга. Было в ней что-то от Лили. Какой-то невидимый стержень, который не давал ей сломиться под тяжестью обстоятельств. И тогда Снейп вдруг подумал, что такая женщина, как Гермиона, всё выдержит. Она была сильнее его. А ещё он почувствовал, что она — намного взрослее, чем он. — Прости меня, — сказал он тихо. Слова, что затерялись во мраке лет. — Прости за всё. Гермиона быстро подняла глаза и молча посмотрела на зельевара в замешательстве, а затем сделала головой такое движение, которое походило на слабый кивок. Снейп больше ничего не сказал, но в этом и не было необходимости.

***

Дом находился почти в самом конце улицы. Он казался не настолько безобразным, как другие здания в этом неблагоприятном районе Лондона, однако это вовсе не означало, что он был в хорошем состоянии. С него давно осыпалась штукатурка, краска на ставнях облупилась, а забор из бутового камня обрушился и превратился в серо-коричневые руины. Тёмные стёкла окон были такими мутными, что уже давно не пропускали солнечный свет. — Прискотт! — взвизгнула женщина и упёрла руки в бока. — Ты снова туда забрался, жалкий разгильдяй! Над складной лестницей, ведущей на чердак, стояла пожилая дама в парадном платье, которое вышло из моды ещё в прошлом веке. Её жирные чёрные волосы были зачёсаны назад, бледные старческие губы плотно поджаты, а глаза блестели холодным жёстким блеском. Юноша вздрогнул. Услышав, как старуха начала стучать своей тростью по крышке чердака, Прискотт обернулся. Он быстро собрал исписанные с обеих сторон листы и спрятал их под половицей. Затем аккуратно, почти с трепетом сложил старые книги и древние свитки, и вернул их в сундук, что неприметно стоял здесь посреди прочего хлама. — Немедленно открывай, идиот бездарный! — кричала старуха. — Это мой дом! Как смеешь ты здесь что-то трогать без моего ведома! Если бы моя покойная сестра не взяла с меня слова позаботиться о тебе, ты бы рос в приюте. И вот какова твоя благодарность? Что ты там делаешь за моей спиной? — Ничего я не делаю, тётя Мораг, — попытался возразить Прискотт, раскладывая лестницу, но женщина перебила его, раздражённо ударив тростью по шее. Она попала по самому нерву, и левую часть затылка тут же обожгло болью. — Не перечь мне! — прошипела старуха и схватила юношу за шиворот. — Говори, что ты там делаешь или я тебя заставлю. Сжав кулаки, Прискотт воздержался от резких словечек, уже вертевшихся у него на языке. Больше самой тёти Мораг он боялся её волшебной палочки. Прискотт впился в чёрное древко глазами, преисполненными страхом и завистью. Собственной волшебной палочки у Прискотта не было — старуха об этом позаботилась. И выкрасть её у него тоже не получалось. Каждую ночь она запирала её в палисандровой шкатулке, а ключ клала в рот. Так и спала. — Я просто читал старые учебники по магии, — уклончиво ответил юноша. — Раз уж мне нельзя ходить в школу для волшебников. — Такому балбесу не место в Хогвартсе, — зло процедила тётя Мораг. — Ты — незаконный сын моей младшей сестры. Позор всей семьи Грэнхолм. Старуха замолчала, облила юношу холодным презрением. — Знай своё место в этом доме, — прерывисто произнесла она. — Твоё положение здесь такое же, как у Чуббы. Кстати, где он? — женщина встревоженно осмотрелась. — Не знаю, — ответил Прискотт и равнодушно пожал плечами. — Может снова чистит столовое серебро. — Тебе бы тоже не мешало приступить к работе, — огрызнулась старуха. — Я ведь, кажется, велела тебе почистить лужайку от листьев. — Так ведь дождь же… — Молчать! — рявкнула она. Прискотт злобно зыркнул на старуху, но снова смолчал. — Да, тётя Мораг. На улице действительно шёл дождь. Ледяной. Но Прискотт не чувствовал холода, его согревала ярость. — Скоро ты увидишь, на что я способен, старая дура, — процедил юноша. Он поднял голову, и взгляд его тут же смягчился. На откосе старой крыши сидела горгулья. Из её пасти вытекала дождевая вода. Прискотт не раз представлял себе, стоя под струями, что это вовсе не вода, а кровь тёти Мораг. Он купался в ней и смеялся. — Скоро, — благоговейным шёпотом произнёс юноша. — Скоро я вдохну в тебя жизнь, Роцина. И тогда мы оба будем свободны.