Часть 23. Тьма Прискотта.

В последнее время министра было сложно застать на месте, поэтому рождественский бал был единственной возможностью Гарри поговорить с ним. Он должен был узнать причину, по которой Кингсли передал дело Шольцу. Они с Роном были так близки к разгадке, что теперь казалось, будто все их усилия были напрасны. — Я ненадолго, — коротко сказал он Джинни. Кингсли как раз разговаривал с Шольцем. Гарри, не скрывая своей напряжённости, подошёл к ним и, пренебрегая всеми правилами приличия, заговорил: — Министр, могу я с вами поговорить? Шольц бросил на Гарри неопределённый взгляд, но, не произнеся ни слова, удалился. — Давайте отойдём. Я догадываюсь, о чём пойдёт речь, — ответил Кингсли, но так, словно у него не было ни малейшего желания начинать этот разговор. — Я просто хочу понять, почему вы передали дело Шольцу, — заметив, как переменился в лице Шеклболт, Гарри поумерил свой пыл. — Мы с Роном столько времени потратили на это расследование. Мы были так близки к разгадке. Я уверен, поджог — тоже дело рук Прискотта. Ему нужна была волшебная палочка… — Гарри, — прервал его министр. Кингсли немного помолчал, как будто собираясь с мыслями, а затем тихо произнёс: — Я понимаю твою обиду, Гарри. Это не было лёгким решением. Но это не просто дело. Это гораздо более сложная ситуация, чем ты думаешь. Гарри нахмурился, не понимая, что министр пытается объяснить. — О чем вы говорите? Мы близки к разгадке! Почему не дать нам закончить то, что мы начали? Кингсли подошёл к окну, глядя на оживленный двор Министерства. Его голос стал мягче, но от этого не менее серьёзным. — Я переживаю за тебя, Гарри, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты и Прискотт… вы чем-то похожи. Оба сироты, оба пережили ужасное обращение в детстве, и оба испытали боль, которую другие люди не могут себе даже представить. Но, в отличие от тебя, Гарри, Прискотт выбрал другой путь. Кингсли наконец повернулся, его глаза были полны беспокойства. — Я переживаю, что ты можешь оказаться в ситуации, где тебе нужно будет сделать выбор. Я переживаю, что твоё прошлое, то, через что ты прошёл, может сыграть с тобой злую шутку в самый критический момент. Прискотт не родился жестоким, на все эти убийства его толкнуло отчаяние. Он разрушил свою душу от безысходности, Гарри. Думаю, ты можешь понять его, как никто другой, и это помешает тебе поступить так, как нужно. Гарри замер, не в силах произнести ни слова. Он ощущал, как его сердце начинает биться быстрее, а в голове всё перемешалось. Он не мог поверить, что Кингсли может так сомневаться в нём. — Вы действительно считаете меня настолько слабым? — спросил Гарри. — Я аврор, и мой долг защищать магический мир, независимо от того, что мне пришлось пережить. — Ты сможешь убить его? — прямо спросил Кингсли, и этот вопрос заставил Гарри внутренне содрогнуться. — Без колебаний, без лишних мыслей, без сожаления? — Сэр… — Убийство, даже по неосторожности, всегда оставляет на душе волшебника неизгладимый след. А убийства, совершённые в столь юном возрасте, да ещё и в таком количестве, разрушают не только душу, но и магическое ядро. Прискотту уже нельзя помочь. Даже если он вдруг раскается, даже если решит обратиться к свету, этот свет обратится во тьму, которая поглотит его. Единственное, что мы можем для него сделать, это избавить от страданий. — Так вы… просто хотите устранить его? — Если бы был другой выход, я бы не передал дело Шольцу, — ответил Кингсли, и в его голосе слышалось сожаление и безысходность. — Но другого выхода нет, Гарри. Министр положил ему руку на плечо, сжал его, после чего пошёл обратно в зал. Люди встречали его улыбками, и он тоже был вынужден всем улыбаться. А Гарри стоял неподвижно, всё ещё ощущая тяжесть чужой руки, как если бы Кингсли переложил на него бремя министра на короткое время. И это бремя оказалось ему не по плечу.

***

Несмотря на рождество, эта часть города утопала во мраке. В этом районе, забытом и презренном, не было ни праздничных огней, ни ярких гирлянд, лишь холодный ветер гулял по пустым улицам. Здания здесь стояли обрушившиеся и облезлые. Изредка в их окнах виднелись тусклые огоньки, как слабые вспышки жизни, омрачённые бедностью и отчаянием. Прискотт шёл по тёмному переулку, его шаги звучали глухо на старом камне. Он напряжённо оглядывался, каждый звук, каждая тень заставляли его насторожиться. Он нуждался в укрытии, в ночлеге, в каком-то месте, где он мог бы спокойно обдумать план дальнейших действий. Теперь у него была волшебная палочка. Своя собственная. Но ему не хватало знаний, чтобы ей пользоваться. Ему нужно было учиться и практиковаться. И вот, наконец, Прискотт наткнулся на старый, заброшенный дом на краю этого запустелого района. Он стоял, скрытый за высокой изгородью, едва видимой среди мрака и запущенных кустарников. Его силуэт был едва различим на фоне тёмного неба, и издалека он казался лишь очередным обломком в этом забытом уголке города. Плесень, как проказа, заживо поедала старое кирпичное здание. Стены были покрыты трещинами, как будто сама постройка страдала от времени. Окна были забиты досками, а те, что ещё оставались целыми, выглядели мутными, как глаза у протухшей рыбы. Внутри дома было темно. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, воздух стоял спёртый, наполненный запахом плесени и гнили, и казалось, что сам дом дышит, но тяжело, сдавленно, как старый, истощённый организм. Полы покрывал толстый слой пыли и мусора, а старые доски в некоторых местах прогнулись и начали натужно скрипеть. Стены, когда-то выкрашенные в яркие цвета, теперь выглядели потускневшими, как будто все краски выгорели под гнётом времени и невидимых тягот. Почти все окна были заколочены, но несколько из них всё же уцелели, и редкие лучи тусклого света пробивались через грязные стёкла, рисуя на полу неясные, искажённые тени. В углу комнаты стоял старый камин, теперь пустой и покрытый слоем пепла, и не было ни огня, ни жизни в этом доме, лишь холод и безжизненные предметы, рассказывающие свою молчаливую историю. Прискотт чувствовал, как это место было поглощено временем. Всё в этом доме давало ему ощущение, что время остановилось, и что здесь ничего не изменится. Этот дом был как сама его жизнь — забытый, забытый всеми, но всё ещё живущий в тени, ожидающий какого-то конца или начала. Его внутреннее напряжение слегка отпустило, но только на мгновение. — Мы не одни, — с опаской проговорила Роцина. Прискотт замер. Его чуткий слух уловил тихие, осторожные шаги. Кто-то крался к нему в темноте. Где-то наверху натужно скрипнула ступенька, и Прискотт схватился за волшебную палочку. Всё произошло слишком стремительно. На короткий миг зелёная вспышка осветила пространство между ними, послышался глухой удар, и кто-то кубарем упал с лестницы. Сердце грохотало у него в груди, когда он медленно подошёл к неподвижной фигуре на полу. Это была женщина. Худая, с красными, уставшими глазами, полными удивления и страха. Она даже не успела понять, что произошло, и умерла тихо, как и многие другие, от его рук. Некоторое время Прискотт стоял неподвижно, рассматривая её болезненно-бледное лицо, однако он не чувствовал угрызений совести, не ощущал сожалений. Это женщина была просто преградой, частью этого мира, который не имел значения. Он отвёл взгляд, как вдруг услышал нечто странное. Тихий, но отчётливо слышимый звук, доносящийся сверху — плач. Это был не крик, не крики страха, а детский плач. Легкий, едва слышимый, но такой ясный и болезненно реальный. Прискотт замер, инстинктивно приостановив шаги. Плач не прекращался. Тогда он поднялся наверх, подошёл к двери и медленно открыл её. Комната, в которой спала женщина, была скудно обставлена. На кровати, завёрнутый в одеяло, сидел мальчик. На вид ему было не больше трёх. Увидев незнакомца, он замер, испуганный. Плач прекратился, но в глазах мальчика осталась тревога, полная непонимания того, что происходит. Прискотт замер в дверях, не зная, что делать. Та женщина, видимо, как и он, искали в этом доме приют, а он разрушил их маленький мир. — Чего же ты стоишь? — напустилась на него Роцина. — У нас нет времени на сентиментальные размышления. Это всего лишь маггл. Прервав его жизнь сейчас, ты проявишь милосердие. О нём больше некому позаботиться. — Я мог бы… отнести его в приют. — Они схватят тебя! — огрызнулась Роцина. — Схватят и отправят в Азкабан. Нам нельзя этого допустить. После стольких лет, полных страданий и унижений, мы наконец-то свободны. И ты хочешь пожертвовать этим? — Да, ты права, — тихо прошептал Прискотт. — Нам нельзя колебаться. — Нам нельзя колебаться, — повторил Прискотт. Тьма сгущалась над ним всё сильнее, разёвывая свою пасть. Она сжимала его, заставляя чувствовать, как она проникает внутрь, обвивает разум, вгрызается в его мысли, в его душу, требуя признания и подчинения. Тьма была с ним. И она ждала, когда он не выдержит и поддастся.