Часть 30. Комната, где не говорили вслух.

Шольц вернулся к истоку. Калитка пронзительно скрипнула, он прошёл по тропинке и взглянул на дом, в котором всё началось. Ещё совсем недавно он был полон жизни, он помнил, как был частью чьей-то истории. Теперь же он молчал, поглощённый временем и упавшей тенью, как если бы ожидал кого-то, но уже не верил в возвращение. Внутри было холодно. Воздух пах не пылью, как в обычных заброшенных местах, а чем-то другим: как будто здесь долго не дышали. Шольц произнёс заклинание — «Люмос» породил мягкий золотистый свет. Дом выглядел так, будто его только что оставили. Пыль ещё не успела осесть на вещах, но она уже начала покрывать мебель, придавая всему тусклый, запущенный вид. От одного угла к другому тянулись мелкие паутинки, как забытые нити времени. Шольц прошёл по коридору, пальцами касаясь обоев. Те местами отошли от стен, и за ними проступала сетка трещин — тонких, едва заметных. Он поднялся на второй этаж, доски под ним отозвались лёгким вздохом. Картины на стенах давно потеряли яркость и цвет, некоторые из них висели косо, другие — упали на пол, как если бы их кто-то случайно задел. На одной из картин Шольц узнал мисс Мораг Грэнхолм, однако, как бы он ни искал, ни портрета её сестры, ни тем более племянника, ему найти не удалось. Комнат на втором этаже оказалось всего две. В одной явно жила покойная, а вот в другой… Сложно было представить, что в ней мог жить подросток — она была почти стерильной. Здесь не было ни игрушек, ни мягких вещей. Только стол и кровать с жёстким матрасом, застеленная шерстяным пледом. Шольц лёг на неё, не разуваясь, вытянулся во весь рост, положил руки за голову и посмотрел в потолок. Там были пятна. Одно — похоже на карту. Другое — на крыло. Мальчик, должно быть, видел в них целые миры. Оно и неудивительно, от этих холодных стен нечего было ждать. Он был сиротой, оставленный на попечение тётки, которая ненавидела его до такой степени, что даже не отправила в школу, где бы он мог получить образование, обрести друзей. Прискотт был одинок, как только может быть одинок человек. Взгляд Шольца скользнул к окну. Сквозь тусклое стекло было видно, как дождь стекает по краям. На улице — никого. Только кривой фонарь подрагивал от ветра. Он встал и подошёл к письменному столу. На нём чернильница. Сухая. В верхнем ящике стопка прописных тетрадей. Ничего личного. В этой комнате жили так, будто боялись оставить за собой след. Здесь всё контролировалось мисс Грэнхолм, а значит и личным вещам здесь места не было. Но где-то же оно должно было быть. Тогда Шольц поднялся на чердак. Именно здесь всё и случилось. Именно здесь было обнаружено тело мисс Грэнхолм. Шольц осмотрелся. Вдоль одной из стен стоял ржавый старинный стеллаж с кучей ненужных вещей: сломанных инструментов, старых банок с краской, сгнивших коробок со швейными принадлежностями и другого хлама, который, кажется, был оставлен здесь навсегда. На полу лежали старые чемоданы с потрёпанными крышками. Рядом сундук, в котором когда-то давным-давно хранили одежду. Теперь же он был битком набит старыми книгами. Некоторые из них ещё не успели превратиться в пыль, но у других даже переплёт раскрошился, оставив лишь обрывки текста, который теперь было невозможно прочитать. Шольц сел на корточки возле сундука и начал доставать из него книги одну за другой. «Алхимия без страха», «История забытых ритуалов», «Тишина и зельеварение» — старые, бесполезные учебники. И тем не менее, все в самодельных закладках. Для кого-то вроде Прискотта, они могли быть единственным источником знаний о мире, который был ему недоступен. В руки Шольцу попал сборник сказок. Когда-то в детстве у него был такой же. Между страниц был зажат пожелтевший, высохший дубовый лист. «Сказание о Роцине, — прочитал он. — Кажется, Поттер и Уизли что-то говорили об этом». Шольц бегло пробежал по страницам глазами. Внизу на полях была надпись: «Меня постигло то же проклятие. Лишь по ночам я свободен, но стоит только взойти солнцу, как этот дом становится для меня каменной тюрьмой». Шольц провёл пальцами по надписи. Она была старой. Это было посланием. В нём — страх. Одиночество, разлитое по бумаге. Он повернулся к заколоченному досками окну. Белый тюль всё ещё вздрагивал от сквозняка. Пятна крови на нём давно почернели. Шольц не видел, но знал, что там, на выступе, всё ещё стояла разрушенная статуя горгульи. Тогда он глубоко вздохнул, прикрывая глаза. На мгновение он позволил себе перестать быть детективом. Теперь он впечатлительный мальчик, доведённый до отчаяния. Он один. Ему нельзя читать вслух. Ему нельзя пользоваться волшебной палочкой. Ему нельзя подниматься сюда без разрешения, но только здесь, в тишине чердака, он мог хотя бы дышать своими мыслями. Шольц вспомнил о жестяной коробочке из-под печенья, которую Прискотт спрятал здесь под одной из половиц. В ней хранились газетные вырезки. Некоторые о магических достижениях, но большинство — о несчастных случаях, взрывах, исчезновениях. Складывалось впечатление, что он копил горе, как другие коллекционируют марки. В ней были карандаши, сточенные до корешка. И листы пергамента, буквы на которых писались то с лихорадочной скоростью, то дрожащей, остановившейся рукой. С десяток страниц, исписанных не по строкам, а по спирали. Сейчас эта коробочка была в архивах Министерства магии, но это не было проблемой. Шольц мог воспроизвести всё по памяти. Он сел на колени, обложился книгами, достал несколько листков бумаги и карандаш, и начал писать. Быстро, лихорадочно, словно пропуская через себя чужую логику. И чем больше он писал, тем сильнее терял грань между собой и мальчиком, который ночами прятался на чердаке и верил, что, если он додумает мысль до конца — всё изменится. Но мысль была как бесконечный коридор с дверями, ведущими в другие коридоры. Шольц замер. Пальцы были чёрными от графита. На лбу — испарина. Он посмотрел на последний лист. Нечитаемые каракули. Почти рисунки. Паутина. «Это не зелье. Это паническая импровизация на грани истерии», — вспомнил он слова Снейпа, когда тот приходил, чтобы отдать ему своё заключение. «Хотите сказать, он сумасшедший?» Пауза. «Безумие — это не отсутствие ума. Это его раскол.» Шольц посмотрел в сторону окна. Оно было открыто, и белый тюль ласкал каменную фигуру горгульи. Она казалась такой величественной и… живой. Шольц сморгнул. Показалось. — Значит, Поттер был прав, — выдохнул он. Роцина была ответом. Придуманным другом. Хрупким барьером между Прискоттом и одиночеством, которое грызло его изнутри. Сначала — защитницей. Потом — голосом. Потом… приговором.

***

Уже через час Шольц был в переулке за сквером Семи Колодцев, что ближе к маггловской границе. Дом, к которому он направлялся, выглядел заброшенным, но табличка «Cartographia Sensum» сияла мягким янтарным светом, если смотреть на неё с магическим зрением. Когда Шольц толкнул дверь, раздался негромкий звон — не от колокольчика, а будто само пространство откликнулось на вход постороннего. Лавка пахла пергаментом, травами и чернилами. Стены были закрыты картами — не обычными, а живыми. На одной из них текли по улицам огненные ручейки — гнев. На другой — тонкие голубоватые нити стелились вдоль крыш — страх. С потолка свисали пучки высушенных трав, среди которых угадывались редкие: латалия, седмичка, и даже чёрная миговая мята, растущая только в местах сильных эмоциональных потрясений. Посреди помещения — круглый стол, усыпанный стружкой от чарографа. На нём — десятки чернильниц, каждая с разным цветом и температурой. За столом сидела ведьма в серой мантии. Волосы были собраны в тяжёлую косу, а на шее болтался кусочек поломанного компаса, который никогда не указывал на север. — Вольфрам. Опять пришёл за невозможным? — Я ищу след. Эмоцию, что оставил убийца. Возможно, след страха или сожаления. Ведьма наклонила голову и протянула руку. Шольц достал из внутреннего кармана сборник сказок и протянул его старухе. — Нет-нет! — она раздражённо отмахнулась от него, как от прокажённого. — Сколько раз тебе говорить, что книги для таких дел не подходят? Книги проходят через десятки, сотни рук, впитывая эмоции сначала создателя, потом читателей. — Ты говорила, что вещь должна быть очень важна для того человека, которого нужно найти, — возразил Шольц. — Так вот, эта книга… — Вещь должна быть бесценной, — перебила его ведьма. — Такой, за которую владелец готов был бы отдать свою жизнь. Лишь тогда в ней сможет запечатлеться частичка души. — Как крестраж… — пробормотал Шольц. — Что-то вроде того, — согласилась старуха, хотя его слова и не были обращены конкретно к ней. — Спрошу тебя ещё раз, Вольфрам. У тебя есть такая вещь? — Думаю, да. — Шольц достал из кармана браслет Кэйти и протянул его ведьме. Та вздохнула. — Эта вещь полна материнской любви. Даже несмотря на то, что женщины уже нет в живых. — Сможешь найти его? Ведьма не спросила подробностей. Просто достала пустую карту — пергамент цвета слоновой кости с вплетёнными в него нитями из чародеревьев. Потом взяла узкое перо фестрала и опустила его в чернила, чья поверхность дрожала, как вода перед грозой. Перед ними медленно начала проявляться карта — не улиц, а эмоциональных токов. Линии боли, вины, страха — как живые вены города. На пергаменте вспыхнули три точки: Одна — насыщенного буро-красного цвета. Место смерти. Вторая — тонкая голубая нить, колеблющаяся, но ведущая в сторону старой церкви у границы магического квартала. Третья — серое пятно, дрожащая зыбкая дымка. — Церковь? — растерялся Шольц. — Не просто церковь. Приют. Место, где боль и надежда всегда соседствуют. — А это серое пятно? — Он провёл по нему пальцами — они заледенели. Шольц уже знал ответ, но хотел услышать подтверждение. Ведьма подняла взгляд, и в её зрачках отразились бледные линии карты. — Это эхо. — Я не понимаю. — Отголосок человека, который теряет себя. Это признак распада. Эта душа осквернена. Что-то впилось в неё, как гниль в дерево. И теперь носителя этой души не найти — не потому, что он прячется, а потому, что распадается. Его магическое ядро треснуло. Шольц молчал. Однажды ему уже доводилось видеть разрушенное ядро. Люди с ним не живут. А если и живут, то они уже не совсем люди. — Думаешь, его ещё можно спасти? Ведьма качнула головой: — Всё зависит от того, кто выйдет к тебе, если ты найдёшь его? Носитель души или же то, что от него осталось? Шольц сложил карту и уже направился к выходу, когда старуха вновь заговорила: — Что скажут в министерстве, если узнают, что невыразимец посещает сомнительного рода заведения, вроде этого? — ведьма хитро прищурилась. — Я что, теперь даже не могу навестить родную мать? Старуха фыркнула, а Шольц вышел, не попрощавшись.