53. Одна в его сердце

      За свои двадцать с лишним лет Чонгук ни разу не притрагивался к сигаретам. Даже мысли об этом не возникало. Однако сейчас он сидел на узкой металлической лавочке в стеклянной курилке возле входа в Lotte World Tower, рассеянно щёлкая зажигалкой, украденной из кабинета отца. Маленький огонёк вспыхивал с приглушённым треском, на мгновение озаряя его лицо, а затем исчезал, оставляя после себя лишь слабое послевкусие искр. Запах табака плотно висел в воздухе, вплетаясь в запахи влажного асфальта и холодного металла. Несколько курящих мужчин время от времени косились на него, словно пытаясь понять, что в их обществе делает парень без сигареты. Они перекидывались короткими, едва слышными фразами, но мощный гул воздухоочистителей, смешанный с шумами вечернего города, заглушал их.       Чонгук смотрел в одну точку, почти не мигая. В кармане снова завибрировал телефон — настойчиво, требовательно. Скорее всего, это снова была разъярённая Соён. Или, что хуже, её отец — человек, чьё имя вызывало неприятный спазм в животе. Впрочем, она вряд ли стала бы жаловаться ему на нерадивого мужа. Хан Соён никогда не действовала в лоб. Нож в спину — это слишком вульгарно, слишком предсказуемо. Она предпочитала не резать, а препарировать. Раны, нанесённые ей, не кричали, не бросались в глаза, но кровоточили долго. Соён любила смотреть, как человек медленно сгорает изнутри, теряя опору, будто у него под ногами внезапно исчезла земля.       — Всё же решил оставить меня ради своей шлюшки? — шутливо произнесла бы она, а в голосе её не было бы ни гнева, ни уязвлённости.       Соён бы не злилась — она бы выжидала. Как кобра, затаившаяся в высокой траве, она следила бы за каждым движением жертвы, подбирая момент, когда та будет особенно уязвима. Приметила бы нужное время и точку давления, чтобы потом ударить. Один раз. Навсегда.       И Чонгук был к этому готов.       Иначе он бы не уехал в Сеул. Не сидел бы сейчас в этой стеклянной курилке, щёлкая зажигалкой и сжимая в руке измятое приглашение — единственный пропуск в прошлое, которое он так отчаянно пытался забыть. Не чувствовал бы себя последней тварью, бросившей жену ради любви всей своей жизни… той самой, что когда-то безжалостно покинула, оборвала все связи с ним. Он был ближе к Сори, чем когда-либо за последние годы. Почти чувствовал её присутствие где-то там, наверху, среди роскошных интерьеров последних этажей, где она, вероятно, смеялась, флиртовала, крутила новые интрижки — с той же лёгкостью, с какой когда-то разбивала чужие сердца, включая его собственное. А может… изменилась? Или теперь больше не одна?       Мысли вгрызались в сознание, вызывая тягучее, неприятное чувство в груди. Чонгук стиснул зубы, пальцы сильнее сжали крафтовый конверт в кармане. Нужно встать. Подняться наверх. Показать это проклятое приглашение и шагнуть внутрь, в самое сердце вечеринки, откуда уже не будет пути назад.       Но что-то держало его на месте.       Долго.       Практически вечность — настолько, что посетители стеклянной курилки сменялись несколько раз, а пламя в зажигалке уже не вспыхивало с первого раза. Приходилось нажимать вновь и вновь, пока подушечка большого пальца не начала саднить от боли. Вибрации телефона давно стихли, оставляя Чонгука наедине с тягучей, давящей мыслью: ещё не поздно всё исправить. Просто перезвонить Соён. Просто выбросить приглашение в ближайшую урну с сенсорной крышкой, заодно закинув туда собственные чувства. Просто поехать домой, оставив сердце где-то среди этажей этого гигантского здания.       Глубокий вздох, щелчок захлопнувшейся зажигалки, беглый взгляд на содранный палец. Чонгук поднял голову — и обнаружил, что теперь в этом пространстве он был один. Несколько коротких мгновений. Пока не повернулся в сторону выхода, что располагался по его левую руку, и не увидел ту, что сначала показалась миражом — галлюцинацией, возникшей на фоне въевшегося в лёгкие запаха никотина.       Девушка, что стояла в проходе между стеклянными дверьми, выглядела бесподобно — тёмные волосы, теперь значительно длиннее, чем раньше, спадали за спину, а её фигура, как и прежде, оставалась изящной, но теперь казалась чрезмерно худой. На ней было чёрное платье с открытыми плечами, глубоким вырезом и пышной юбкой — коктейль между утончённой строгостью и невысказанным вызовом. Поверх — длинный плащ, накинутый на острые плечи. Лицо её украшал удивительно нежный для неё макияж, на фоне которого её кожа казалась более светлой, практически фарфоровой.       Ким Сори смотрела на Чонгука, но не выглядела удивлённой — смотрела без каких-либо эмоций, как будто он всего лишь незнакомец, случайно оказавшийся с ней в одном месте. В тот момент он испугался — испугался, что она забыла его вовсе.       Будто язык проглотив, он заворожённо наблюдал, как она проходила внутрь и садилась на скамейку напротив, оставляя между ними приличное расстояние — не меньше трёх метров. Без лишних слов она достала из серебристого клатча коробку сигарет, вынула одну — длинную и коричневую, которая так идеально смотрелась в её аккуратных руках, — а затем подняла голову к Чонгуку с вопросом, который выбил его из колеи:       — Поделишься зажигалкой? — шоколадные глаза въелись в него привычным, острым взглядом и тогда парень понял — она не забыла. Пальцы её свободной руки сжимали скамью, а кончик розового языка показался на нижней губе, чтобы потом коснуться уголка рта и задержаться там на короткий миг.       Чонгук не заметил, сколько прошло времени прежде, чем он вышел из оцепенения и встал. С трудом, будто на ватных ногах, он подошёл к Сори и дрожащей рукой протянул ей отцовскую зажигалку. Её взгляд стремительно скользнул к обручальному кольцу на его безымянном пальце, и его собственный взгляд невольно опустился туда же.       «Идиот», — подумал он, чувствуя, как рука тяжелеет под весом кольца, которое моментально захотелось выкинуть — оторвать вместе с пальцем, если придётся.       — Спасибо, — произнесла Ким, забирая зажигалку из его рук и прикуривая. Она устроилась на скамейке, положив ногу на ногу, и с удовольствием выдохнула дым прямо в лицо Чонгуку, который всё ещё стоял рядом. — Надоело, что для того, чтобы покурить, нужно спускаться вниз, мол, из соображений пожарной безопасности. Если бы люди на самом деле заботились о безопасности, они бы не раскуривали кальяны на верхних этажах и не зажигали свечи-фонтаны в тортах.       Её беззаботный тон ударил по нему, и он почувствовал, как воздух стал едким — ещё более едким, чем дым который он пытался проглотить.       — Это то, о чём ты собираешься говорить? — в его голос просочилась злость, которую он не ощущал до этого момента.       — Разве есть что-то ещё?       — Разве, нет?       Сори медленно подняла голову, потрясывая ногой с наполовину слетевшей с неё туфлёй, обнажая покрасневшую ступню — то ли от холода, то ли от усталости. На мгновение Чонгуку показалось, что её глаза полны слёз, но он тут же отверг эту мысль, списав это видение на искажение от дыма.       — Всё, что хотела, я уже сказала в том сообщении. Разве тебе было недостаточно понятно? Остались вопросы?       Она была ничем не лучше Соён — так же безжалостно издевалась над ним, наслаждаясь тем, как он тонет в собственной боли.       — Зачем ты так? — почти отчаянно. — Зачем ты снова отталкиваешь? Почему не можешь просто поговорить? Зачем писать эти глупые смс и блокировать меня везде, где только можно?       — Настолько глупые, что ты даже не читал их? Я просила тебя не искать меня, но ты всё равно здесь.       Злость поднималась к горлу, бурлила, и была почти такой же сильной, как и любовь, которую он всё ещё питал к этой женщине — упрямой, гордой, своенравной, до отвращения эгоистичной. Он мог бы просто уйти, зная, что её слова — прямой сигнал, что она не хочет иметь с ним ничего общего. Но он слишком хорошо знал Сори, чтобы не заметить в её мимике и микродвижениях что-то другое — нервозность, нерешительность, толику страха.       — Зачем ты так? — её голос стал почти мягким, что ещё больше рвало его изнутри. — Ведёшь себя, как будто мы когда-то были в отношениях. Но мы никогда не были в них, Чонгук. Зачем ты всё ещё пытаешься что-то разглядеть между нами? Поговорить? Наладить? — она кивнула на карман, где пряталась мужская ладонь с обручальным кольцом на пальце. — Разве твоя жена не против?       Чонгук осознавал, что мысль, которая промелькнула в его голове, была дурной, просто ужасной, но она прочно засела в сознании, как клеймо: сейчас ему было абсолютно плевать на Соён.       — И почему я влюбился в тебя? — устало прикрыв глаза ладонью, произнёс он, чувствуя, как на искусанных губах появляется горькая усмешка. — Ты такая жестокая, Ким Сори. Но, чёрт возьми, почему-то я всё ещё влюблён в тебя по уши.       Девушка молча наблюдала за ним — Чонгук видел это сквозь небольшую щель между пальцами, — а потом вздохнула и сбросила очередную порцию пепла с теперь уже короткой сигареты. Её ногти, как и всегда, нуждались в маникюре — от тёмного лака остались только ошмётки, придавая её элегантной внешности толику неухоженности.       — Верю. Влюбиться в меня — это твоя самая большая ошибка, но не делай ещё одну, — её голос стал резким, почти приказным. — Поезжай домой. К жене.       Снова командует.       — Это брак по расчёту, между нами ничего нет, — он чувствовал, что должен оправдаться перед ней, чувствовал, что должен доказать — она всегда была одна в его сердце.       — Мне всё равно.       — Врёшь.       — Не вру, — она опустила ноги на асфальт, намереваясь встать.       Сбежать. Как всегда.       — Врёшь. Иначе даже не стала бы разговаривать со мной — просто ушла бы ещё до того, как я увидел тебя. Иначе не дрожала бы, как осиновый лист, пытаясь уколоть побольнее. И даже ту чёртову смс-ку не стала бы писать, если бы тебе было всё равно. На меня.       Даже Тэхён — некогда его лучший друг, поступил именно так: даже не поблагодарил за помощь, когда отец вытащил его из заключения. Просто исчез и, как оказалось, продолжал жить свою лучшую жизнь, не заботясь ни о том, кто ему помог, ни о том, что он оставил позади. Иногда при одной мысли об этом на Чонгука накатывала обида и грусть, а иногда — жгучая злость.       — Ты слишком много себе напридумывал, Гуки, — Сори встала, бросая на него горделивый взгляд, но теперь Чонгук не сомневался — в её жестоких глазах стояли слёзы. — Просто оставь меня в покое.       — Не могу, — в горле пересохло.       Может, он и хотел бы сделать, как она просит — развернуться, уйти и никогда не оглядываться, раствориться в жизни с женщиной, к которой не испытывал ничего. Но тело не слушалось. Как можно было уйти, когда она стояла перед ним, готовая сломаться, когда в её глазах плескалось столько слёз, что даже воздух между ними стал влажный? Как можно было отвернуться, когда спустя два с половиной года он наконец нашёл её — такую красивую и совершенно иную, но всё такую же невыносимую и родную?       Поэтому первой решила уйти Сори. Сделала шаг, ещё один — но дальше не смогла. Чонгук не дал. Он обхватил её со спины, крепко, отчаянно, вжимаясь в неё всем телом, словно боялся, что стоит ослабить хватку, и она исчезнет. Его губы коснулись её шеи, которая всё так же пахла перечным, немного сладковатым ароматом дешёвого парфюма.       — Не убегай от меня снова, прошу…       Он сжал её крепче, не позволяя ни шагу назад, не давая даже шанса раствориться в темноте. Почувствовал, как она шевельнулась, и приготовился удерживать, если снова попытается вырваться. Но она не пыталась. Её пальцы накрыли его ладонь — осторожно, несмело, словно неуверенные в собственном праве на прикосновение. Чонгук почувствовал, как её тело дрожит под его руками.       — Не убегай, — он шептал прямо ей в волосы. — Даже если не чувствуешь ко мне ничего, даже если я раздражаю тебя, даже если ненавидишь меня. Просто… не делай так больше.       — Ты не раздражаешь, — её голос дрогнул, она едва заметно шмыгнула носом, и Чонгук вдруг понял: дрожала она вовсе не от холода. — И я не ненавижу тебя.       Он ощущал, как бешено колотится её сердце — под своими ладонями, прямо под тонкой тканью. Никогда ещё он не был так близко к её уязвимости. Никогда ещё её сердце не звучало для него так громко.       — Тогда зачем ты продолжаешь это делать? — выдохнул он хрипло, его голос будто срывался. В нём было всё: и усталость, и боль, и то, что звучало почти как мольба. — Зачем гонишь меня прочь, если не хочешь этого?       Сори молчала. Несколько секунд, показавшихся вечностью, просто дышала, вбирая в себя его тепло, его отчаянную близость. А потом, едва заметно склонила голову, позволяя ему прижаться губами к её виску. Всё вокруг пропахло никотином, а беззаботные куряки могли войти сюда в любую секунду, но Чонгуку было всё равно — Ким Сори наконец-то была здесь, в его руках.       — Потому что не могу по-другому. Потому что нам нельзя по-другому.       — Нельзя? — переспросил он, немного отстраняясь.       Этого было достаточно, чтобы она развернулась к нему лицом и положила ледяные пальцы как мрамор на мужскую шею. По щекам, исполосованным тёмными дорожками туши, текли слёзы. Густые брови были нахмурены — как будто она злилась, на него или на себя, а может, на весь этот чёртов мир. Но губы дрожали. Беззащитно. Предательски. Чонгук никогда раньше не видел, как Сори плачет. Никогда не видел её такой — сломанной, живой, настоящей.       Она долго молчала, прежде чем ответить:       — Я дала обещание твоему отцу.       — Что?.. — он моргнул, не понимая, ослышался или нет.       — Это была цена за помощь Тэхёну, — тихо произнесла девушка, закусив губу. — Я должна была разорвать с тобой все связи. Мы оба должны были это сделать — таково было его условие.       Чонгук замер. Его мир, и так треснувший по швам, вдруг начал рушиться окончательно. Стремительно. Он сделал шаг назад, будто хотел получше разглядеть её лицо — убедиться, что это очередная её игра, лукавство, что сейчас она усмехнётся и скажет, что просто дразнит, нарочно делает больно. Но вместо этого Сори крепко сжала его торс. Сама. И ему ничего не оставалось, кроме как обнять её в ответ, спрятав её замёрзшую спину под своей курткой.       Разве это правда? Разве его отец — тот, кого он всю жизнь боготворил, — мог пойти на такое? Почему он не мог просто помочь? Разве было так трудно спасти две невинные жизни просто потому что это правильно?       — Почему ты не сказала мне? — его собственный голос показался чужим. — Почему послушала его? Если бы ты сказала, то, может быть…       — Нет, Гуки, — она покачала головой. — Если бы я сказала, всё стало бы только хуже. Ты бы не поверил. Вы бы поссорились. А если бы он узнал… он бы отказался помогать. Или сделал бы что-то ещё более ужасное…       — Он не мог…       Сори внезапно отпрянула. Рывком будто его прикосновение резко обожгло её. Слёзы в её глазах исчезли — на смену им пришла глухая, тяжелая ярость — такая, что если бы кто-то вошёл сейчас в курилку, его бы просто снесло этим гневом. Чонгук почувствовал, как у него подкашиваются ноги.       — Он не мог? — переспросила она, и в её голосе прозвучала усмешка — хлёсткая, режущая, от которой внутри у него всё сжалось. — Ты правда так думаешь? Ты правда думаешь, что он такой хороший человек?       Ким Сори стояла с прямой спиной, и всё в ней — от поджатых губ до стиснутых пальцев — кричало: дальше — не подходи. Она не просто злилась. Она защищалась. Чонгук видел, как она сжала кулаки, как ногти вонзились в ладони, будто только это удерживало её от того, чтобы не закричать, не ударить, не разорвать на части воздух между ними. Дыхание её сбилось, но голос звучал чётко, не оставляя ему права усомниться:       — Ты всегда боготворил его, а он всего лишь использовал нас с Тэхёном, как пешек в своей игре. У меня был выбор: или он помогает, и мы уезжаем, или мы остаёмся — и тогда… тогда всё превратилось бы в сущий кошмар. А знаешь, что самое мерзкое, Гуки? — на её губах появилась горькая полуулыбка, а во взгляде блеснуло что-то дикое, от чего у него внутри всё оборвалось. — Я даже не колебалась.       Слова улетали в воздух, оставляя за собой легкие облачка пара, которые тут же исчезали в холоде. Время шло к ночи, мороз усиливался, и стеклянные стены больше не сдерживали пронизывающий сквозняк. Чонгук чувствовал, как всё внутри сжимается — боль, злость, разочарование и бессилие спутались в плотный узел в груди. Он не знал, как это переварить. Не знал, что ответить. Поэтому молча нагнулся, поднял её упавший плащ с пола, осторожно стряхнул с него пыль и снова накинул ей на плечи, замечая, как по коже побежали мурашки.       Когда речь шла о его жизни, решения родителей часто казались ему правильными и мудрыми. Но теперь… теперь он осознал, что всё зашло слишком далеко.       — Я думал, что условие, которое отец поставил для вашей помощи, будет касаться только меня, — произнёс он с грустью, подняв руку, чтобы продемонстрировать кольцо на своём пальце. — Этот брак… был условием. Кажется, для него этого было недостаточно. Наверное, он боялся, что я сбегу, если ты дашь мне хоть маленькую надежду на взаимность.       Глаза Ким расширились — по-настоящему, без притворства. Она явно не ожидала, что Чонгук способен пойти так далеко ради них. Он не хотел, чтобы она знала: разговоры о браке с Хан Соён начались задолго до всего — ещё в его школьные годы. Но даже тогда, в самом начале, он мечтал только об одном — чтобы рядом с ним была Сори. Всегда.       — Твой отец ещё хуже, чем я думала, — она отступила на шаг, сжимая побелевшими пальцами край плаща у ключиц. В голосе исчезли всплески раздражения — остался только холодный, ровный тон, словно спокойствие, наступившее после шторма. — Но знаешь, в итоге всё это уже не имеет значения. Мы сыграли по его правилам, прошли через всё — и, кажется, все остались довольны. Возможно, это был самый наилучший из всех возможных финалов.       Чонгук был категорически не согласен.       — И что теперь? Ты хочешь снова сбежать, спрятаться от меня?       — Какой в этом смысл, если ты снова меня найдёшь? Это похоже на судьбу… — её взгляд упал на силуэт высокого небоскрёба за мутным стеклом. — Ты ведь тоже приехал на предрелизный вечер? Я подумала о тебе, когда увидела Юнги и, кажется, бывшую подружку Тэхёна в толпе. Они вместе? — её голос не звучал заинтересованно, а Чонгук и вовсе не чувствовал желания углубляться в этот разговор.       — Продолжаешь увиливать от разговора?       — Кажется, мы вернулись к началу. Разве, нам есть о чём говорить?       Надо же, Чонгук и забыл, как трудно было с Сори — не менее сложно, чем с Соён. Стоило признать, что они были чертовски похожи. Настолько, что наверняка не нашли бы общий язык. Тот ужин у семьи Хан, когда Ким ещё встречалась с Джихёном, не в счёт — тогда они даже не разговаривали.       Тогда почему же он продолжал любить Сори, но так и не полюбил Соён? Странная это штука — человеческие чувства.       — Ты хочешь отомстить моему отцу, Сори? — спросил он, ловя её взгляд, в котором мелькнул интерес. — Поставь мне условия: либо я отказываюсь от всего, что у меня есть в Тэгу, и остаюсь с тобой — мой отец этого не простит, но я как-нибудь справлюсь, либо мы продолжаем делать вид, что нас всё устраивает и больше никогда не видимся. Ты ведь знаешь, какой выбор я сделаю.       Несколько секунд она молча смотрела на него, а потом вдруг рассмеялась.       — Какие глупости! — она отмахнулась, будто эти слова были совсем не серьёзными. — Ты напоминаешь мне брата, когда он говорил мне такие же дурацкие романтичные вещи про свою эту… — она кивнула в сторону небоскрёба, намекая на Джиа, которая наверняка была где-то внутри. — И забавно, что ты рассуждаешь так, будто я тебе уже призналась в любви. Ты вообще не изменился.       «Ты тоже. Всё такая же ядовитая», — подумал он, сжимая руки в кулаки и набираясь смелости перед следующим:       — Тогда скажи мне в лицо, что ничего не чувствуешь ко мне, и я отстану.       Он не верил, что ей было плевать на него — не хотел верить.       — Пф, — Ким закатила глаза, скрещивая руки на груди. Кажется, её совсем не волновал размазанный макияж и холод, из-за которого Чонгук постоянно поправлял её плащ, чтобы она не замёрзла. — Я говорила тебе это тысячу раз, но ты не слышишь.       — Скажи сейчас и я услышу.       Но она молчала. Сверлила его недовольным взглядом, скрестив руки на груди в защитной позиции, громко дышала, время от времени поджимая губы. Но молчала. Сори давала ему то, чего никогда раньше не давала — надежду.       Или… просто устала что-то доказывать?       — Это ничего не даст, — наконец, выдохнула она. — Даже если бы я что-то чувствовала к тебе, это не изменило бы ничего. Так что давай просто разойдёмся и…       Чонгук был против. Поэтому не дал девушке договорить, резко притянув её к себе за тоненькие запястья, прикосновение к коже которых одарило его блаженством, похожим на холодный душ после жаркого дня. Ему не нужно было больше доказательств, его интуиция, подкрепленная его природной эмпатией, кричала — Ким Сори врёт. И прежде всего самой себе. Он не знал наверняка, испытывала ли она хотя бы отголоски тех же чувств, что и он, но это не остановило его. Чонгук поцеловал её. Неожиданно и без колебаний — как тогда, в коридоре особняка Хан несколько лет назад.       И к его удивлению, она ответила немедленно — ни на мгновение не замедлившись, будто сама ждала этого момента. Положила руки на его плечи, пока он придерживал соскальзывающий с плеч плащ девушки, находя что-то привлекательное во вкусе сигарет, пропитавших её губы. Чонгук почувствовал, как время замедляется, как мир сужается до одного её дыхания, одного её прикосновения.       «Вот каково это — целовать любимую женщину», — подумал он.       Воздух в лёгких быстро иссякал, а где-то вдали уже слышались приближающиеся голоса. Чувства Чонгука становились всё более острыми, почти болезненными. Он ощущал, как его внутренний мир сосредотачивается на этом мгновении, и хотелось забыть всё плохое, что между ними случилось, и начать с чистого листа, именно сейчас, в этот момент.       Но губы Сори внезапно замерли, а затем она резко отстранилась и сжала его плечи, не проявив нежности.       — Хватит, — выдохнула она, и Чонгук остался стоять как вкопанный, не решаясь открыть глаза, чтобы не встретиться с её острым взглядом, полным сомнений и разочарования.       «У меня больше нет сил», — сдался он, мирясь с мыслью, что держит эту женщину в своих руках в последний раз.       — Ты права, хватит. Я больше не буду бегать за тобой, Сори, — почти шёпотом произнёс он, всё ещё в темноте наклоняясь к ней и прикасаясь своим лбом к её. Вздохнул тоскливо, отчаянно. — Я буду в отеле до завтрашнего вечера.       — Зачем мне эта ин-…       — Я буду в отеле до завтрашнего вечера, — повторил он, перебив девушку. Собственный голос так сильно украсила усталость, что он едва ли узнал его. — Если ты решишь оставить всё, как есть, если ты захочешь оставить меня в своей прошлой жизни, я не буду бороться. Но если ты не хочешь потерять меня… если ещё есть шанс… я буду ждать тебя.       Он поднял голову, медленно открывая глаза, и встретился с её взглядом. В его глазах была готовность к любой правде, к любому решению. Он знал, что теперь всё зависит только от неё — от того, сделает ли она шаг навстречу или окончательно оставит его позади.       Телефон в кармане снова завибрировал.

***

      У Чонгука не было ни сил, ни желания разглядывать роскошный номер, который был выделен ему и его жене. Он лишь быстро разулся у входа, скинул всю лишнюю одежду и, оставшись в одних брюках, рухнул на аккуратно застеленную кровать. Голова была как переполненная коробка, где десятки мыслей жужжали, перекрывая друг друга, словно муравьи, несущие всё, что попалось под руку, превращая его мысли в хаос. Это раздражало. И злило.       Он разблокировал телефон и долго смотрел на значок контакта отца. Его рука долго тянулась к кнопке звонка, а желание высказать всё, что накопилось, оказалось невыносимым. Но, несмотря на бурю в голове, он не стал набирать номер Чон Туана.       Чонгук верил Сори. Но в глубине души, несмотря на её слова, сидело маленькое, но настойчивое сомнение. Разве мог его отец действительно поступить так? Разве мог он так низко обойтись с ней, с её братом? Ведь он знал, что они едва сводят концы с концами. Пусть сейчас Тэхён и оказался на вершине, а сама Сори не выглядела страдающей, но тогда… Тогда он фактически отправил двоих молодых людей в чужой город, где они едва могли выжить, не имея ни денег, ни поддержки.       Разве он не должен был защитить их права?       Проигнорировав контакт матери, которая, как всегда, ничего толкового не сказала бы или, того хуже, рассказала бы обо всём отцу, Чонгук набрал номер Хван ГоЫн — своей любимой тёти, которая могла бы пролить свет на происходящее и, возможно, отвратить его от поспешных выводов. Она долго не отвечала — настолько долго, что он уже думал сбросить звонок, но вдруг в трубке послышался запыхавшийся, напряжённый голос.       — У тебя что-то срочное, Чонгук-и?       Чонгук тяжело вздохнул, поднося телефон ближе к уху. Взгляд невольно упал на электронные часы, которые показывали, что тётя только недавно заступила на ночную смену в больнице.       — Есть ли у вас минутка для разговора? Это важно, и вы единственная, с кем я могу обсудить кое-что прямо сейчас.       На другой стороне последовала короткая пауза, а потом её голос снова прозвучал — немного усталый, но тёплый, как всегда.       — Конечно, что случилось? Ты в порядке?       — Помните, я говорил, что собираюсь поехать в Сеул в конце марта?.. — Чонгук говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что кто-то может услышать. — Так вот. Я здесь. И… я встретил Сори, — он стиснул зубы, пытаясь упорядочить мысли, а пальцы всё сильнее сжимали кольцо на руке. — Она рассказала мне, почему они с Тэхёном тогда уехали из Тэгу. Помните ту историю?.. — в трубке послышался короткий, едва различимый звук согласия. — По её словам, мой отец пообещал помощь… но только если они уедут. Навсегда.       — Почему ты решил, что это правда?       — Сори не стала бы врать. И я верю ей. Вот только… я не могу понять… Почему он так поступил? Боялся, что мои чувства к ней как-то помешают браку с Соён? Или была другая причина?       Он не заметил, как повысил голос. То, что ещё несколько минут назад казалось глухим раздражением и непониманием, теперь выплёскивалось наружу горячей обидой и злостью.       — Не знаю, насколько честна была с тобой твоя Сори… — тётя помолчала, прежде чем заговорить, и её голос прозвучал не то устало, не то с упрёком. Или, может, это Чонгук уже слышал не то сквозь призму собственной ярости, которая всё искажала, как кривое зеркало. — Но подобные условия — это именно то, как действует твой отец. Он никогда не делает ничего просто так. Всё у него — по расчёту. Контроль, власть, предсказуемость. И да, иногда цена за это выходит чудовищной.       — Он с самого начала не переносил ни Тэхёна, ни Сори. Они для него всегда были как заноза в одном месте.       — Это правда.       — Как можно было выгнать их из города, когда у них не было ничего, никакой опоры под ногами? — в голосе Чонгука дрожал гнев. — Он прекрасно знал, как они жили.       — Я понимаю, как тебе тяжело это принять… — ответила она уже мягче, с долей сочувствия. — …но твой отец всегда считал, что слабым нет места в игре. Жертвы — часть стратегии. Он просто мог не осознавать, что подобная «жертва» слишком жестока для тех, кому пришлось её нести.       У Чонгука всё внутри сжалось. Его дыхание стало резким, грудная клетка будто стягивалась тугой петлёй. С одной стороны — да, Сеул сделал из Сори роскошную женщину, которая наверняка больше ни в чём не нуждалась. У Тэхёна же — статус, деньги, востребованность, всё, о чём когда-то они могли только мечтать. Но Чонгук видел за этим фасадом пустоту. Что они пережили тогда? Сколько сломалось, прежде чем собралось заново? И как быть ему — тому, кто остался? Кого вычеркнули, словно ошибку в черновике?       С исчезновением Сори он потерял больше, чем мог представить. Ушла не просто девушка, ушла не просто первая любовь — с ней исчезла та часть его, которая умела верить в хорошее, смеяться до боли в животе, любить так, будто нет ни будущего, ни последствий. Он остался с пустыми руками и с той «жизнью», которую ему вручили, как готовый комплект — с невыносимой Хан Соён, с расписанным по папкам будущим, со статусом наследника бизнеса своего отца.       — И как мне теперь с этим быть? — голос его охрип, словно слова ранили связки изнутри. — Как мне принять, что мой отец провернул всё это за моей спиной? Он отнял у меня близких людей, любимую. Подсунул вместо неё фальшивку. А я… я даже не понял.       — Думаю, Соён вряд ли обрадуется, услышав, как ты её называешь, — тётя хмыкнула с невесёлой иронией. — Она вообще в курсе, где ты сейчас?       — Да.       — И что ты снова видишься с Сори — тоже?       Чонгук тяжело выдохнул. Голос Хван ГоЫн звучал спокойно, но за этой кажущейся мягкостью скрывался упрёк, а главное — попытка достучаться до его совести. Это раздражало. Он не хотел, чтобы его осуждали. Хотел защититься. Хотел сказать, что Соён сама подтолкнула его к этому — своим холодом, своей вечной надменной гордостью, своей неспособностью строить нормальные человеческие отношения. Если бы не она, возможно, он и не сорвался бы к Сори. Не бросился бы в прошлое с такой отчаянной жаждой дышать.       Но объяснять это было бы всё равно что оправдываться.       А сил на это уже не осталось.       — Знает, — коротко ответил он.       — Ты хоть понимаешь, что рискуешь не только браком, но и положением семьи? Твой отец…       — Мой отец, — перебил он резко, — всегда поступает, как ему выгодно. Извернётся, придумает удобную версию, отряхнёт костюм и снова встанет в низкий поклон перед господином Ханом и его семьёй. Мои чувства? Чувства мамы? Да плевать он хотел. Разве я не прав?       Ответа не последовало. Только молчание. Долгое, тяжелое. Такое, что оно само по себе стало обвинением. И Чонгук вдруг пожалел, что сказал всё это так резко. Тётя хоть и была на его стороне, но в ней жила та же гордость, что и в его матери — прямота, за которой скрывались принципы. Он знал: она не из тех, кто мирится с истериками.       — Я никогда не оправдывала твоего отца. Ты знаешь это, — наконец ответила она, и голос её всё же звучал тепло. Но уже не мягко. — Но сейчас ты несправедлив, Чонгук-и. Ты обвиняешь его, не зная всей картины. Возможно, он действительно поступил жестоко по отношению к тебе, к Сори, к Тэхёну. Однако, быть может, в его глазах это был единственный способ избежать ещё больших потерь?       Её слова прозвучали, как пощёчина. Резко, пронзительно. И в то же время — отрезвляюще. Будто кто-то окатил его ледяной водой. Чонгук резко сел, оперевшись рукой о колено, вторая сжалась в кулак у груди, где сердце колотилось, как сумасшедшее. Что-то в голосе тёти ему не понравилось. Слишком много в нём было сдержанности. Слишком мало возмущения.       — Тётя… — он смотрел в одну точку, будто мог найти в ней ответ, которого боялся. — Вы ведь знали, что он сделал, да?       Он уже знал. Чувствовал это кожей. Но отчаянно надеялся, что ошибается. Что ему показалось. Что это просто домыслы, продиктованные злостью и усталостью.       «Если она знала, значит и мама знала. А кто ещё мог рассказать ей?..», — думал он.       На той стороне повисла тишина. Потом — долгий, усталый выдох, в котором пряталось признание.       — Знала.