Глава 8

В зеркале отражался кто-то слишком знакомый, чтобы не вызывать симпатию. Не чужой, но и не тот, кого хотелось бы встретить на узкой лестнице после полуночи. Слегка припухшая скула, синеватый след под глазом, будто мазок углём на пергаменте. Тонкая запёкшаяся царапина возле губы — как подпись после унижения. И всё это — школьной форма для особых случаев: официальная, как приговор. Астер тихо втянул дым. Дым сигареты вился вокруг его шеи изящнее шёлкового шарфа. Сигарета тлела, оставляя в воздухе вуаль — почти театральную, если бы не запах горечи и дешёвого табака. Он смотрел, как очертания лица растворяются за полупрозрачным дымом: Астер — исчезает. Фаргон — проступает. В пальцах — тяжёлая зажигалка Dunhill. Слишком изысканная для школы. Слишком магловская, чтобы быть модной. Щелчок — огонь. Щелчок — тьма. Его собственная, карманная метафора. — Волосы назад, форма — унижение deluxe, — пробормотал он, втирая в светлые пряди немного геля. — Фаргон, ты просто мечта некрофильной модницы. Пепел сыпался на мраморный пол, и Астер не утруждал себя стряхивать его в урну. Он не был из тех, кто привык убирать за собой — особенно чужие осколки. Дом Фаргонов. Зеркальная гостиная. Три года назад. Пахло лавандой и пудрой, но не теми, что вызывают уютные ассоциации. Эти запахи были... агрессивными. Как если бы на тебя навалилось целое поколение мертвецов с претензиями. Зелёный шёлк платья обвисал на Астерии, как проклятие, пришитое к подолу. Каждый стежок давил на рёбра — корсет сжимал тело в тисках, словно пытаясь выжать из неё девушку, которой здесь надо было быть. — Выгляди прямо. Подбородок выше. Голос был резкий, как хлыст. Элоизы Фаргон разрезал воздух, как нож для вскрытия писем с плохими новостями. Старуха возникла за спиной, отражённая в зеркале — живой портрет в раме из седых локонов и жемчужных серег. Её пальцы вцепились в плечи внучки, будто вороны в падаль. — Нет, не так. Ты выглядишь, как гусыня на балу. (Небрежный вздох, щелчок веером) — Щиколотки — как колонны. Это же надо было столько на себя наесть в четырнадцать. Астерия молчала. Прикусила язык до крови — привычный вкус металла вместо ответа. Платье тянулось к полу, цепляясь бахромой за ковёр, будто само пыталось сбежать из этой комнаты с позолотой на стенах и плесенью в углах. — Губы — слишком полные. Скулы — круглые как у доярки. — Элоиза щёлкнула языком, словно пересчитывая дефекты на чеке. — И этот взгляд… тяжёлый, с нависшим веком. Глаза синие у тебя, конечно, от матери. Но вот эта… угрюмость — точно от Левандовских. Простая кровь. Простые взгляды. Без нюансов. Девочка почувствовала, как под ногтями впиваются в ладони. "Отец. Его имя здесь — ругательство". В зеркале её лицо дернулось, как у куклы с оборванными нитями. Элоиза Фаргон не повышала голос. Она не кричала. Крики — удел истеричек. Она просто говорила — и от этого было хуже. — Грудь — чересчур, — Элоиза дёрнула за шнуровку корсета, заставив Астерию вдохнуть со свистом. Пальцы — длинные, холодные. "Вульгарно" — слово упало на пол, зазвенев хрустальным бокалом. Астерия представила, как поднимает его и бьёт об острый угол консоли. Осколки впиваются в морщинистое лицо. Кровь вместо румян. — Если бы ты была мальчиком… — голос бабки стал сладким, как прогорклый мёд. И тише, почти ласково — Хоть как-то… полезна. Астерия сглотнула. Она уже знала, что спорить бесполезно. Эти реплики не были приглашением к диалогу. Это был обряд — как если бы тебя по каплям переливали в форму, которая им казалась правильной. Девочка вздрогнула. В животе свернулась змеёй ярость. *"Полезна. Как ваза с фамильным гербом. Как породистая кобыла. Как..."* — Запах! Ты пахнешь... жасмином? Ванилью? — Элоиза втянула воздух, будто нюхала тухлую рыбу. — Как лавка дешёвых зельеваров! Астерия почувствовала, как духи на её коже превращаются в клеймо. Она сглотнула комок стыда, наблюдая в зеркале, как старуха размазывает по её лицу грим из презрения: — Женщина должна пахнуть светом. Ледяной свежестью. Сдержанностью. А не... как разгорячённая трактирщица. И вот — взгляд. Самое страшное. Не обидный, не злой — "разочарованный". Как будто ты обещала быть кем-то, и подвела. — Тебе нужно сбросить вес. И не разговаривать, пока тебя не спрашивают. Мужчины не любят тяжёлых женщин. Ни физически, ни морально. — Женская красота — обязанность. — Голос бабки звенел, как колокольчик на шее утопленницы. — А не подарок. Астерия смотрела в зеркало. Там — кто-то чужой. Или, может, как раз слишком свой. И где-то внутри, очень тихо, "щёлкнуло". Не громко. Как щелчок зажигалки. Но достаточно, чтобы память запомнила. Щелчок Dunhill. Дым кольцами. Голова прямая. Спина ровная. В этом зеркале больше нет ни жасмина, ни зелёного платья, ни взгляда бабки. Только человек, который стал тенью. Маска — мужчина. Маска под маской — циничный шут. Маска под маской под маской — выживший. "Может, сменить парфюм?" — шепчет память. — Ты ведь будешь в центре внимания. Астер усмехнулся. Нет. Пока не время. Пахнуть лучше, чем они заслуживают, — всё равно что бросить жемчуг в хлев. Он затушил сигарету о край столешницы. Мрамор чуть потрескивал под горячим пеплом. — Если уж быть шутом — быть королевским. Он кивнул отражению. Не с уверенностью. Но с привычкой. И вышел. На бис. Свет от зелёного камина плясал по потолку, будто кто-то невидимый швырял жидкое изумрудное пламя в разные углы, не решаясь выбрать, кого осветить, а кого оставить в покое. А где-то в нишах шелестели гобелены с выцветшими гербами — немые свидетели тысячелетних интриг. В гостиной Слизерина было шумновато: кто-то спорил о квиддиче, кто-то — о шансах дожить до экзаменов по Защите. В воздухе висел запах пыльных страниц, свежей мятной жвачки и вечной слизеринской скуки, приправленной каплей недоверия ко всему живому. Астер Фаргон остановился у входа, затаившись в тени арки. Голоса доносились с мягких кресел у камина — как будто сами собой выскальзывали из полумрака, приглушённые, но заряженные. — …Я всё думаю, — протянул Мальсибер, голосом, будто каждое утро полоскает горло в зелье на змеиной желчи, — сколько пафоса может влезть в одного человека. Хоть собирай по капле и продавай как эликсир тщеславия. Астер хмыкнул про себя, но не вышел из тени. Пауза. Он знал — если подождёт ещё пару секунд, начнётся по-настоящему вкусное. Ощутил, как язык прилипает к нёбу — старый трюк, чтобы не выдать смеха. Айвер Розье, не отрываясь от раскрытого учебника: — Ну, как минимум, он запоминается. А это уже больше, чем можно сказать о половине факультета. Я до сих пор не уверен, как зовут парня, который живёт со мной в комнате. — Запоминается — это точно, — вставил Бэзил Нотт, прищурившись с ленивой ухмылкой, он бросил в камин смятый пергамент, наблюдая, как пламя жадно облизывает чернила. — Я вчера слышал, как пара первогодок спорили, “это тот парень, который выглядит как катастрофа с дипломом по изяществу”. Один даже хотел автограф. Смех прокатился волной, но Астер поймал в нём фальшивые ноты — будто кто-то нажал клавиши расстроенного пианино. Даже Абракс Малфой, устроившийся в глубоком кресле, едва заметно дёрнул уголком рта. Мальсибер продолжал с тем самым мерзким удовольствием, с каким люди ковыряют трещину в фарфоре: — Катастрофа? Я бы сказал: «Передвижная выставка тщеславия». Надеюсь, его не заставят читать стихи на общем собрании. У меня от его "лирики" словно мандрагора в горле застряла. На затылке у Астера дёрнулась жилка. Он не покажет. Никогда. Но в животе что-то нехорошо ёкнуло — будто туда бросили кусочек льда. Рука сама потянулась к волосам — поправить и так безупречную прядь. Он сделал шаг вперёд. Неторопливо. Ровная осанка, руки в карманах мантии — будто он только что прогуливался по залам личного замка. — Прошу прощения, — сказал он тоном извинения, в котором не было и капли извинения. — Надеюсь, вы не забыли упомянуть, как эффектно моё эго смотрится при лунном свете? Бэзил повернулся, будто обнаружил говорящий портрет, он хмыкнул: — Мы уж начали беспокоиться. Думали, ты решил драматично исчезнуть в направлении башни и личной трагедии. — Башни нет, трагедия в ремонте, — отозвался Астер, опускаясь в кресло с точностью, будто садился не на подушку, а на собственное резюме. — Но спасибо за тёплый интерес. Мальсибер отложил книжку с золотым тиснением и, не поднимая взгляда: — Ты даже страдать умудряешься так, будто только что выиграл конкурс на лучшую причёску среди лепреконов. "Удар ниже пояса. Предсказуемо", — промелькнуло в голове. Астер склонил голову, изображая учёного, рассматривающего редкий экземпляр слизня: — Плач требует наличия души, Мальсибер. А у тебя, по слухам, внутри только чековая книжка и четыре грамма снобизма. Смех. Тихий, но искренний — как первый вздох после ныряния. Айвер прищурился, будто пытался разгадать ребус: — Ты всегда такой? Или только когда знаешь, что на тебя смотрят? — Айвер, — лениво вставил Бэзил, — он же живёт на свету. Фаргон — это не имя, это торговая марка. Только без инструкции по применению. Астер скрестил ноги и достал сигарету из внутреннего кармана мантии. Курить он не собирался — не здесь. Она была скорее как артефакт, как напоминание. Или угроза. В этот момент воздух будто дрогнул — Том Реддл вошёл бесшумно, как холодный ветер, просочившийся сквозь щели в камне. Его тень легла на ковёр, заставив дрогнуть блики камина. В руках он держал аккуратно сложенный список с подписями. Видимо, что-то важное, из тех дел, что волнуют только его. Но взгляд всё же зацепился за Астера. — Самоуверенность, — произнёс он ровно, как будто цитировал справочник по психодиагностике, — плохая маскировка для неуверенности. Особенно, когда все ещё раздумывают, стоит ли к тебе вообще привыкать. Астер медленно повернулся к нему, губы спокойны, взгляд прищурен. Пауза. Он медленно повернулся, позволив губам сложиться в улыбку, которую годами оттачивал перед зеркалами. — Спасибо, мистер Реддл. Ваше мнение, как всегда, как огонь: обжигающе своевременное. Том не остановился. Только кивнул — не Астеру, а самой идее разговора — и исчез за поворотом коридора. За креслом кто-то фыркнул. — Дерзкий клоун, — пробормотал Мальсибер, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Но хотя бы не скучный. — Скучный я стану в старости, — спокойно отозвался Астер, поднимая бровь. — Когда обзаведусь коллекцией врагов и учениками, которые будут цитировать меня, думая, будто я был нормальным. Абракс Малфой, наконец, оторвался от созерцания огня. Его взгляд был, как обычно, холоден — но на этот раз с лёгкой искрой… интереса? Или предупреждения. — Не забывай, Фаргон, — сказал он медленно, — что здесь тебя не ждут. Здесь тебя терпят. Пока. Астер кивнул. — Я привык быть там, где меня не ждут. А терпение — хорошая валюта. Обычно его хватает месяца на два. Абракс чуть усмехнулся, но в глазах ничего не изменилось. Он снова повернулся к камину, как будто весь разговор был лишь дымом — и рассеялся. Астер посмотрел на сигарету в пальцах. Не закурил. Просто убрал обратно — как напоминание себе: ты выжил. Пока. И выжил красиво. А это почти победа. Толпа растаяла, словно дым, оставив после себя лишь щепотку воспоминаний — смятый пергамент под креслом, дымчатый отпечаток кружки на столе. Бэзил с компанией удалились и направились «подышать перед отбоем» в какой-то заброшенный класс с балконом — Астер так и не понял, что за место, но прозвучало это с особым, почти ритуальным энтузиазмом. За ними ещё тянутся смешки, обрывки фраз, шорох шагов. Потом — тишина. Гостиная Слизерина, вдруг осиротев, задышала глубже: треск поленьев в камине стал громче, а тени на стенах заплясали медленнее, будто смирились с неизбежностью ночи. Осталось только двое. Абракс Малфой восседал в кресле, как дракон на золотом ложе. Его пальцы барабанили по подлокотнику. Зелёный свет пламени выхватывал из полумрака серебристые узоры на его мантии, превращая каждый изгиб складок в гидру. И Астер Фаргон — чуть поодаль, с книгой в руках, изображающий сосредоточенность. На самом деле он читает не столько текст, сколько собственную позу: как сидеть, чтобы выглядеть уравновешенно, но не напряжённо. Шея — вытянута, плечи — чуть развернуты. Всё просчитано. Малфой скользит по нему взглядом. Как будто отмечает переменные в уравнении. — На отборочных ты выглядел… занятно, — голос Малфоя разлился по комнате, как масло по воде — ровно, без всплесков. Астер поднимает бровь — элегантно, но с иронией: — Это комплимент с подвохом или начало допроса? Абракс наклонил голову, и на секунду его профиль напомнил мраморного сфинкса из сада Фаргонов. В голосе ленивое размышление: — Скорее — наблюдение. Ты вцепился в игру, как будто от неё зависит не участие в команде, а личное спасение. — Он провёл рукой по воздуху, и тень от его пальцев на миг обернулась летучей мышью. —Обычно, когда по кому-то проходит Бладжер, они падают. А ты... выцарапываешься обратно, словно маггл в подземелье с одним факелом. Астер усмехается, чуть наигранно: — Мне как-то не улыбается быть выкинутым в первую же неделю, — он щёлкнул ногтем по корешку книги, изображая небрежность. — Это… портит репутацию профессионального неудачника. Малфой выдавил из себя звук, который мог бы стать смехом, будь он чуть громче: — Ты слишком умный для слизеринской сборной. Тут ценят скорее силу без мозга, чем мозг без кости. — Я просто ещё не научился бросаться на людей с клюшкой, — пауза, чуть тише. — Впрочем, если потребуется — обучусь. Мой дед оставил парочку учебников по средневековым пыткам. Абракс рассмеялся внезапно и искренне — будто треснула ледяная корка на озере в феврале. Астер замер, ловя этот звук как редкую монету. Астер замечает это. Замечает — и запоминает. Он смеётся со мной, а не надо мной. Это важно. Огонь в камине выстрелил снопом искр, осыпав их алым конфетти, будто рукоплещет их диалогу. Малфой откинулся на спинку кресла, и на мгновение его лицо оказалось в тени — только глаза блестели, как два серых обсидиана: — Ты из тех, кто держит голову выше воды, даже когда плывёт ко дну? Астер ощутил, как под мантией прилипает к спине рубашка. Сухо: — А альтернатива есть? Абракс, чуть теплее: — Большинство цепляются за жалость, как за спасательный круг, — он провёл пальцем по резному узору на подлокотнике. — А ты — за внимание. За сцену. Астер делает вид, что рассматривает узор на краю страницы. Но на самом деле смотрит в огонь. И там, в этом пламени, сливаются в комок и смущение, и радость, и тревога. Похвала, сказанная мимоходом, прорастает, как мандрагора: шумно, болезненно, живо. Он усмехается, коротко, чуть устало: — Сцена — единственное место, где мне не нужно притворяться другим, — слова выскользнули сами, будто их вытянули щипцами из глубины грудной клетки. Абракс, глядя прямо в него: — Я надеюсь, ты не притворяешься и сейчас. Астер замирает. Внутри него что-то дрожит — не страх, не волнение, скорее ток. Медленный, напряжённый, пульсирующий. — А ты хочешь, чтобы я притворялся? Абракс, невозмутимо: — Хочу, чтобы ты был тем, кем хочешь быть. (пауза) А не тем, кем тебя делают. Астер не отвечает. Просто кивает. Коротко. Словно запечатывает момент внутри себя. Он знает: потом, ночью, он будет снова и снова прогонять этот эпизод в памяти. Как любимую страницу в книге, которую боишься порвать. Абракс встаёт — грациозно, как будто кто-то наложил на него Wingardium Eleganza. Подходит ближе. Кладёт ладонь на спинку кресла рядом с Астером. Почти касается. Не касается. Этот «почти» щёлкает в нервной системе, как парализующее заклинание. Абракс чуть наклонился, и его шёпот обжёг как сполох: — До завтра, Фаргон. (улыбка) Постарайся не умереть на наказании. Это было бы слишком драматично. Даже по твоим меркам. Астер, не глядя на него, с лёгкой насмешкой: — Я постараюсь страдать в рамках допустимого. С реверансами и стихами. Малфой уходит. Беззвучно, как будто просто растворился в стенах. После него остаётся не запах — он не носит парфюмов. Остаётся ощущение порядка. Как если бы комната была слегка подчинена воле. Астер остаётся один. Но уже не совсем. Он откинул голову на спинку кресла. Камин догорал, угли напоминали усыпанное рубинами ожерелье на шее спящей колдуньи. Гостинная больше не давила каменным холодом — стены будто отступили на шаг, признавая временное перемирие. И впервые с начала учебного года Слизерин перестаёт казаться ему капканом. Скорее — странным аквариумом. Где, если не плыть слишком быстро, можно какое-то время продержаться на плаву.

***

В помещении пахло влажным камнем, прокисшими чернилами и чем-то щемяще учебным — как будто кто-то только что отчаянно готовился к экзамену, а потом сдался. Магия тут не струилась — она застревала, как старая паутина, в щелях и под столами. Ленивая, позабытая, пыльная. И всё равно — живая. Это была резервная аудитория для младших курсов: низкий потолок, будто специально созданный, чтобы давить, тяжелые скамьи, рассохшиеся от времени, и воздух, насыщенный тоской тех, кто учился тут до тебя и провалился. Астер стоял перед первогодками, вытянувшись в позе, которую можно было бы назвать «ученической», если бы не было в ней чего-то слишком сценического. На груди висела табличка: "Небрежность в магии = угроза себе и другим!" (почерк — демонстративно изящный, со злыми завитушками, будто бы Фелида Спеллмен выводила, обмахивая пером в перчатке). «Идеально, — подумал он, чувствуя, как краешек таблички впивается в ключицу. — Надгробие при жизни. Бабка гордилась бы». Толпа детей уставилась на него, как совы на саламандру: с тревогой, с надеждой, с лёгкой примесью восторга. Несколько пар глаз уже сияли предвкушением. Астер знал этот блеск. Его уже начинали запоминать. А значит, пора было начинать спектакль. — Добро пожаловать в рубрику «Как не стоит колдовать, если вы цените свою репутацию», — сказал он, кланяясь головой, словно актёр на третьем акте. Первый ряд замер. Девочка с косичками, похожими на взъерошенные крылья феи, сглотнула так громко, что эхо отозвалось из углов. Астер ловил этот страх, как мотыльков в сачок — чтобы превратить в топливо для представления. Он повернулся к доске и нарочито небрежным почерком начертал: Lumos, но не так. — Представьте: подземелье, — его палец прочертил в воздухе зигзаг, оставляя за собой шлейф серебристой пыли от неудачного «Люмос». — Тьма липнет к коже, как слизь гигантской улитки. Где-то щёлкают челюсти… или ваши зубы. Он взмахнул палочкой. Заклинание вырвалось хриплым кашлем, ослепив аудиторию вспышкой, будто фейерверк в руках сумасшедшего. Мальчонка в очках ахнул, уронив пергамент в лужу собственного страха. — Voilà! — Астер развёл руки, как фокусник после трюка с исчезновением слона. — Теперь все твари в радиусе мили знают: здесь перепуганный первокурсник с палочкой-самоубийцей! Он обернулся. В аудитории прошёл нервный смешок. Кое-кто хихикнул вслух. Кто-то попытался спрятать улыбку в мантию. Он видел — зацепил. Значит, можно продолжать. — Если вы подумали, что это ошибка — поздравляю, у вас есть инстинкт выживания. Если решили, что это была шутка — вы совершенно правы. Потому что иногда… — он наклонился вперёд, — лучше выглядеть клоуном, чем идиотом. Пауза. Пауза — как в дуэли: до первого заклинания. Он выпрямился и махнул палочкой вновь: — Aqua Eructo. Из палочки вылетела водяная струя, бестолково ударив в его ботинок. Брюки моментально потемнели до щиколотки. Он даже не вздрогнул. «Прекрасно. Теперь я похож на утопленника-модника». — Так бывает, когда заклинание считает, что вы недостаточно... эмоциональны, — прокомментировал он, словно это было частью плана. — Или когда ботинок становится метафорой ваших жизненных приоритетов. Ну или заклинание решило, что мои ноги — идеальная мишень для мести. Возможно, я обидел русалку в прошлой жизни. Смех, сдержанный — но искренний. Он вёл класс, как дирижёр — оркестр без нот. — Главное — не направляйте палочку в лицо преподавателя. Особенно если он потом будет ставить вам оценку. Хотя... — он пожал плечами, — иногда это единственный способ запомниться. Он показал ещё пару заклинаний — Locomotor, от которого скамья вибрировала, как старый скелет, но не двинулась с места; Ventus, превратившийся в лёгкий чих сквозняка, и Lumos Maxima, что взорвался над головой, как комета, осыпав потолок звездной пылью. Дети ахнули. Один даже аплодировал. Астер склонился в преувеличенном реверансе. Ему не было весело. Но играть роль было легче, чем стоять в тишине и чувствовать, как тебя разъедает чужое осуждение. Или жалость. Он заканчивал: — Надеюсь, вы усвоили главный урок: не показывайте, что вам весело, когда вас наказывают. Это пугает взрослых. А испуганный взрослый — худшее, что может быть рядом с подростком. Смех. Шумный, разбросанный, но живой. Этого хватило. Гул голосов в аудитории не успел улечься, когда воздух сжался, как перед грозой. В проёме двери стояла Фелида Спеллмен — высокая, как балка в потолке, с лицом, вытесанным из камня «преподавательской строгости». Ее мантию словно краили из туч — тёмную, плотную, со вставками из чего-то, напоминавшего замороженный иней. — Мистер Фаргон, — произнесла она, и даже дети на заднем ряду замерли. — Это наказание, а не спектакль. Каждое слово — как метка. Как стук палки по полу. — Если вы не прекратите устраивать здесь... шоу, — она выделила слово с таким презрением, будто оно было чем-то заразным, — я с удовольствием продлю ваше пребывание в этой аудитории ещё на неделю. Пауза. Тишина. Астер почувствовал, как табличка на груди тяжелеет втрое. Он молча склонил голову, словно под аплодисменты, которых не было. — Конечно, профессор, — отозвался он с вежливой усмешкой, в которой было слишком много покорности, чтобы быть искренней. — В следующий раз постараюсь быть скучным настолько, насколько того требует наказание. Где-то за спиной кто-то тихо хихикнул. Очень зря. Спеллмен приблизилась, и с каждым шагом аудитория холодела. Её тень легла на Астера, и он вдруг ощутил себя девчонкой в подвале особняка Фаргонов — маленькой, липкой от страха, с разбитой коленкой от «случайного» падения с лестницы. — И без комментариев, — прошипела она, и в голосе зазвенели ледяные иглы. — У вас остался один шанс. Потом будет месяц. И уже без публики. Я найду для вас… более творческое применение. Астер, не поднимая глаз, кивнул. Внутри что-то скреблось — злость, усталость, невыносимое чувство, что его пытаются заткнуть — но лицо оставалось прежним: вежливая маска ученика, отшлифованная до блеска. — Ладно, — сказал он, уже оборачиваясь к детям. — Вернёмся к скучному и безопасному. Кто хочет испортить себе ботинок? Он выплыл из аудитории с грацией феникса, чьё перо лишь слегка задело пепел. Каблуки отбивали дробь по каменным плитам — ритм победного марша для тех, кто не видел, как ногти впиваются в ладони. Табличка в кармане жгла бок, будто украденный артефакт, и с каждым шагом её углы всё глубже врезались в кожу. "Прекрасный сувенир. Можно вставить в рамку рядом с портретом бабки — «Позор семьи в трёх актах»". Коридор встретил его шепотками, что вились за спиной как назойливые мотыльки: — Он что, правда наказание превратил в цирк? — Угу. Фаргон. Странный тип. Но смешной. Хоть не скулил, как МакДугал в прошлом году. Астер прикусил щёку, заставляя лицо оставаться маской равнодушия. Его тень на стене изгибалась насмешливо — длинные пальцы, сведённые судорогой в кармане, в отражении казались изящно сложенными за спиной. "Вот она, магия перспективы". Астер прошёл мимо, не оборачиваясь. И только за углом позволил себе короткий выдох. Вся магия, что он сегодня показывал, была лишь пеплом настоящей. Но пока это работало — он мог продолжать. Воздух в коридоре густел, будто само каменное нутро Хогвартса переваривало сегодняшний позор. Эхо смеха цеплялось за своды, как летучие мыши за карнизы, а факелы бросали на стены пародийные тени — будто гоблины-карикатуристы спешно рисовали шаржи на его счету. "Аплодисменты, господа. Занавес", — мысленно склонился Астер. Чернила от таблички до сих пор липли к рукавам — тёмные, въедливые, с характерным запахом злорадства. Как и вся эта история. Астер шагал быстро, но не нервно — ноги выстукивали чёткий ритм, будто отбивая такт: «Не-сдох-не-сдох-не-сдох». Каблуки звенели по плитам, словно крошечные молоточки, выбивающие эпитафию на надгробии репутации. Витраж в конце коридора пылал кроваво-синими бликами, и Астеру вдруг захотелось швырнуть в него книгой — просто чтобы услышать, как трескается эта фальшивая святость. Он бы скорее разбил витраж, чем показал, что ему больно. Всё ещё больно. Свернул за угол. И — конечно. Разумеется. Реддл. Стоял у колонны, будто мраморное привидение решил заняться праздным шпионажем. Но в этой школе даже привидения не бывают случайными. Он смотрел, как смотрят змеевладельцы на крысу — без интереса, но с бесконечным знанием исхода. — Ты справился неожиданно артистично, — сказал он. Голос — мягкий, как дорогой шарф, и такой же душный. — Кто бы мог подумать? Астер остановился. — Я многогранен, — отозвался он. — И, как всякий артист, питаюсь вниманием. Чернила или бумага? — Чернила, — отозвался Том, прищурившись. — Забавно, что ты не заметил. Хотя... ты ведь обычно занят собой. Астер промолчал. Он знал эту игру. Если отвечаешь слишком быстро — ты проиграл. Если слишком медленно — проиграл хуже. — Не думал, что ты снизойдёшь до шалостей, которыми обычно развлекаются скучающие второкурсники, — он щёлкнул зажигалкой, хотя сигареты не было — просто чтобы руки не дрожали. — Или ты решил, что твоему величию не хватает дешёвых трюков? Решил составить мне конкуренцию и в клоунаде? Том усмехнулся — губы изогнулись ровно настолько, чтобы обнажить белизну зубов, но не дёсен. Идеальная маска вежливости, выточенная из слоновой кости: — Это был лишь набросок. Первое прикосновение кисти. — Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры накрыла Астера, как погребальный саван. — Я прощупывал почву. Прощупывал. Слово повисло в воздухе, обволакиваясь ядом. Астер представил, как корни этого глагола прорастают в трещины между плитами, опутывая его лодыжки. Прощупывал. Конечно. А теперь, вероятно, пойдёт копать. — Почему ты вообще ко мне цепляешься, Том? — спросил Астер. Спокойно, как будто речь шла не о собственном унижении, а о погоде за окном. — Я ведь с самого начала держался в стороне. Даже не наступал тебе на тень. Хотя, — палец дёрнулся к зажигалке, — мог бы. Стильно. Глаза Реддла сузились — зрачки стали похожи на щели в бронированных дверях. — Есть два типа людей, — ответил Том, задумчиво. — Те, кто проходят мимо. И те, кто остаются в глазах. Как заноза. Или... — Пауза. Искусственная, как цветы на могиле. — Как звезда, которую не просили светить. Их взгляды встретились. Глаза Тома были сухими. Не просто лишёнными слёз — лишёнными самой идеи, что слёзы возможны. — Ты выбрал второе, — тихо сказал он. — Даже если сам ещё не понял. Сводчатый потолок вдруг показался Астеру слишком низким — будто каменный гроб начал медленно опускаться. Он заставил себя рассмеяться — звук вышел лёгким, пустым, как шелуха от семени дурман-травы: — Я ничего не выбирал. Я вообще сюда не по доброй воле приехал, если ты вдруг забыл. Том кивнул, , будто соглашаясь. Но в этом движении была вся снисходительность кота, позволяющего мышке сделать последний шаг к сыру: — А ещё ты напоминаешь мне кое-кого. — Неужели это будет лестно? — Он умер. — Реддл улыбнулся. Улыбка была музейной — безжизненной, под стеклом. — А ты пока нет. Пока. Слово повисло в воздухе, как лезвие на тонкой нити. Астер сжал пальцы в кулак. Не из страха. Из брезгливости к собственной слабости. — Вдохновляюще, — произнёс он, как будто только что попробовал чай, в котором вместо сахара оказалась соль. — Надеюсь, в твоей пьесе мне достанется роль со счастливым концом? Глаза Тома вспыхнули холодным сиянием — не огнём, а отражением лунного света на леднике: — Уже интереснее. — Он повернулся, мантия взметнулась, как крыло ночной птицы. — Не разочаруй меня, Фаргон. — Я не из тех, кто ломается, — бросил Астер вдогонку, наблюдая, как тень Реддла сливается с полумраком. — А ты? Ответ пришёл уже из темноты, обточенный до лезвия: — Я из тех, кто ломает. Том ушёл — как будто сцена была окончена, и его роль сыграна безупречно. Тишина. Гул факелов будто притих. Астер остался стоять. И чернила всё ещё липли к пальцам. Как напоминание. Как клеймо.

***

Слишком громко скрипнула дверь. Не потому что старая — просто в коридоре было слишком тихо. Из тех тишин, где каждый звук кажется чужим, непрошеным. Как если бы стены перестали быть просто камнем и начали слушать. В таких местах лучше не произносить своё имя вслух: вдруг оно откликнется, да не твоим голосом. Факелы бросали на пол дрожащие тени — будто стая пауков замерла в ожидании добычи. Астер вошёл. Неуверенно — нет, нет. Просто слишком медленно для человека, у которого есть куда идти. Будто входил в собственную клетку. Астер переступил порог, замедлив шаг ровно настолько, чтобы это не выглядело бегством. Комната встретила его стерильным порядком: Шторы, застывшие волнами — как занавес после финального акта. Перо на столе, аккуратно положенное параллельно краю пергамента — бабка Элоиза одобрила бы. Собственная кровать, застеленная с армейской педантичностью — складки на одеяле резали глаз, будто ножницы портного. Всё на своих местах. Всё, кроме него самого. Пальцы дрожали. Он сунул их в карманы — не от холода, разумеется. От чего-то другого. От того, что не стряхнуть, как дождь с мантий. Память. Липкая. Цепкая. Как чернила, въевшиеся в рукава — след позора, оставшийся даже после аплодисментов. Зеркало — молчаливый соучастник — осталось без внимания. Обычно он кивал отражению, как актёр, выходящий на сцену. Сегодня прошёл мимо. Не хотел видеть этого себя. С перекошенной маской на лице, с трещиной в углу губ. Смех был слишком звонкий. И слишком чужой. Тик-так. Настенные часы язвительно отсчитывали секунды. Их маятник качался в такт пульсации в висках — тупой, навязчивый ритм, словно гном стучал кувалдой по медному тазу. Он опустился на кровать. Тихо. Беззвучно. Как старик, вернувшийся в дом, где никто не ждёт. — Хорошо сыграно, Астер, — прошептал он себе. Голос хрипел, будто его не выговаривали вслух много дней. — Только вот спектакль ещё не окончен. Рубашка полетела на стул. Движение — резкое, ненужное. Дрожь всё не проходила: не тряска, нет — скорее нечто под кожей, как эхо боли. Он протёр лицо — смахивая не только пот и пыль, но и остатки сарказма, которые сегодня прилипли особенно плотно. Как маска, приклеенная наспех. Обычно это был ритуал. Сегодня — почти экзорцизм. Внутри звенело. Не только от унижения. Злость, стыд, и что-то ещё — то, чему не находилось имени. Но всё вело к нему. К Тому. К его голосу, холодному и ласковому, как ледяная вода на запястьях. К его взгляду — тому самому, в котором не отражалась ни капля жалости. Астер зажмурился. На миг. Чтобы просто исчезнуть. Чтобы перестать быть собой — тем, кем он стал за последние часы. Он не прав. Это всего лишь игра. Я справлюсь. Я не сломаюсь. Звон. Склянка со зельем сна закатилась под подушку вчерашним вечером. Теперь она грела бок, как грешника — раскалённый уголёк совести. Он сглотнул, ощущая, как слюна горит кислотой желания. «Одна капля. Просто чтобы потолок перестал давить». Но пальцы сжались в кулаки — ногти оставили на ладонях полумесяцы, похожие на следы от когтей фестрала. Но мысли рассыпались. Сквозь пальцы, как песок. И не грели. Только раздражали. Занавеска дёрнулась от порыва ветра, и на мгновение ему показалось — в складках ткани мелькнуло лицо бабки Элоизы. Холодный пот выступил на спине. «Сдохни уже наконец, старая ведьма. Хотя бы в моей голове». Он лёг. Потолок навис над ним, как бы между делом — массивный, равнодушный. Свод держался на магии, и порой казалось: стоит забыть правильное слово — всё обрушится. Астер натянул одеяло до подбородка, свернувшись калачиком. Пахло пылью и затхлостью — как в той гардеробной дома Фаргонов, где его запирали за «неподобающий смех». Воздух гудел тишиной, и вдруг он осознал — дрожит. Не тело. Что-то глубже. Как будто внутри кто-то тряс клетку с каким-то диким зверьком, забытым в подсознании. — Я не из тех, кто ломается, — произнёс он одними губами. Без уверенности. Без веры. Просто, потому что нужно было что-то сказать. Завыл где-то ветер, и занавеска качнулась. Всё выглядело так же. Но он знал — что-то изменилось. Что-то вошло. Нечто невидимое, холодное, как вода в сапоге. Неотвратимое, как зима. И если завтра Том снова улыбнётся... ...он улыбнётся в ответ. — Завтра, — сказал он в подушку, и слово потерялось в пуху. — Завтра я... Но мысль рассыпалась, как пепел от сгоревшего письма. Осталось только «завтра», висящее в воздухе хрупкой льдинкой. Часы пробили полночь. Где-то в трубах заурчала вода — старый замок переваривал дневные унижения, готовясь к новым. Астер зажмурился. Внутри всё ещё звенело от голоса Тома: «Я из тех, кто ломает». А пока — только потолок, и тишина. И груз между рёбер. Он нащупал склянку под подушкой. Не открывая глаз.