Глава 14

Он по-прежнему лежал лицом к стене. Стена отдавала липким холодом, как испарина на теле, которое давно не должно дышать. Тошно. Кожа вздёрнулась. Рубашка душила. Прямо сейчас. Как будто ткань натянули изнутри. Он сглотнул — и не почувствовал горло. Только сдавленность. Только рвотный ком. Его веки дёрнулись. Один глаз не открывался сразу — как после удара. В ухе звенело. В носу — знакомый запах страха: пыль, потом, что-то горелое. Сердце дернулось — и сразу замерло. Тело прилипло к простыне, будто в ней провал. Он не мог понять — проснулся? Или всё ещё там? Он даже не был уверен, есть ли у него глаза. Или он просто стал частью стены. Астер моргнул. Что-то… не так. Воздух сгустился, словно кто-то развёл в нём смолу. Пахло пылью, потом, чем-то, что однажды уже было в горле, как гарь от горящего дома. Он прислушался. Ни храпа Ричи. Ни привычного фырканья Бэзила. Мальсибер… Тишина. Не та тишина. Тишина, как в охотничьей ловушке. Когда всё замерло. Перед рывком. Он сел на кровати. Пальцы дрожали, хотя он не чувствовал холода. Только — что-то скользкое внутри. Как будто живот вспомнил, чего бояться. — Если это прикол — умрите прямо сейчас. — шепнул он. Ответа не было. Тень дёрнулась. Или это его зрение треснуло — как стекло на морозе. За ней — вторая. Обе плотные. Слишком плотные, чтобы быть сном. Его горло спазмировало. Кто-то стоял за спиной. Или не стоял. Но воздух… воздух шевелился. Как будто рядом вздохнули — в миллиметре от шеи. Он сглотнул — и не услышал, как. Звук пропал. Ноги затекли, но не от сна — от страха. Руки слиплись с простыней. Дверь даже не скрипнула. Просто открылась. И они вошли. — Ну здравствуй, Звезда Слизерина, — сказал голос. Бархатный. Без спешки. Мальсибер. Рядом, почти вплотную, Крэбб и Гойл. Как два гоблина из кошмара, надушенные потом и тупостью. Астер моргнул. — Мальсибер… Неужели ты наконец решился? Не знал, что ты по романтике. — Конечно, — кивнул тот, улыбаясь. — Новая звезда факультета. Как я мог устоять? Любишь прогулки под луной? — Не особо. Я больше по одиночеству и… личному пространству. Хотя твои ребята, возможно, составят тебе компанию. Судя по взглядам, они давно на тебя заглядываются. — Ты слишком много пасть открываешь, Фаргон. И тут же — резкое движение, без предупреждения. — Селенцио! Его голос сгорел в горле. Как будто кто-то сжал его изнутри. Он попытался выдохнуть — и не смог. Только щелчок челюсти. Молчание обдало, как кипяток. Он больше не был внутри себя. Астер тут же дёрнулся назад, рука метнулась к груди — кольцо! — но прежде, чем пальцы коснулись цепочки, вспышка — и удар. Удар. Тупой. Не туда, где больно — туда, где темнеет. Пол нырнул вбок, потолок соскользнул. Он полетел — но вниз, внутрь, куда-то под кожу. … Гул шагов. Пыль на языке. Пламя на лестнице. Голос: «Беги, Астерия!» Нет. Не сейчас. Не здесь. Он… он лежал? Под щекой — камень. Скользкий. Не Москва. Не тогда. Хотя тело — уже вспомнило. Очнулся он на полу. Сначала — пол. Холодный, липкий. Камень под щекой. Потом — шаги. Глухие. Медленные. Знакомые. Он пошевелился. Плохо. Руки тянулись назад. Связаны. Тело затекло. Но не сломано. — …мудак, — пробормотал он, забыв, что звука нет. — Он проснулся, — раздался хриплый голос Гойла. — Отлично, — отозвался Мальсибер. — Пусть смотрит, куда идёт. Это будет последняя экскурсия. Астер поднял голову. Они тащили его по коридору. Коридор казался длиннее, чем обычно. Или стены сдвинулись. Будто замок дышит. Или разрослось в темноте, пока никто не видел. Темнота была почти живой — не ночной мрак, а внутренний. Липкий. Он снова дёрнулся — попытался вырваться, не всерьёз, но на зло. Просто чтобы показать зубы. — Я знал, что ты маньяк, Мальсибер. Но я надеялся, что хотя бы оригинальный. Подземелья? Правда? — прохрипел он, уже чувствуя, как возвращается голос. Заклятие слабело. Мальсибер обернулся. — Подземелья — только прелюдия. Ты заслужил нечто особенное. — Что, общественный стыд? Вы опять будете унижать меня так, что мне станет неловко за вас? Гойл ударил его в бок. Не со всей силы — скорее как предупреждение. Но всё равно дыхание сбилось. Астер стиснул зубы. Не покажет. Ни малейшего. Ни страха. Ни дрожи. Ни… Только вот… стена снова была холодной. Как в Москве. Как тогда. Ноги — на бетону. Пыль — в ноздрях. Гул шагов. Он моргнул. Собрался. Сложил себя, как нож. Не сейчас. Это не тогда. Ты — не ребёнок. И всё же — грудь сжалась. Лёгкие будто сели. Воздух перестал идти. — Я тебе на ботинки плюну. Или прямо в рожу. Если дотянусь. Слизнорту это потом объяснишь, что за пятно. — А ты всё ещё думаешь, что отсюда выпустят? — Мальсибер склонился ближе, губы почти у уха. — Если не выпустят — сдохну у тебя на ботинки. Поверь, не самый приятный запах. Мальсибер засмеялся. — Ты по-прежнему смешной. Это… жаль. Мне будет тебя не хватать. Дальше был только камень. Вниз. Куда-то, где стены шепчут. Это не игра. Не шутка. Не розыгрыш. Это маршрут без обратного билета. Он идёт туда, где людей больше не находят. Что-то сорвалось внутри — не со звуком, а с глухим хрустом. Как будто голос отломали от корня. Он понял это не сразу — сначала просто удивился, почему голос не выходит, когда он, кажется, заорал. Или он вообще не пытался? Может, голос не вышел — потому что он уже молчал? Попытался: — “Отвали от меня!” Ничего. Ни шипения, ни шороха. Только сухой воздух, холодный и пыльный. Мальсибер что-то шепнул Гойлу — губы чуть шевельнулись. Крэбб усмехнулся, дёрнул его вперёд за воротник. Астер оступился, чуть не ткнулся лбом в стену. Именно в этот момент он понял: коридор изменился. Потолок стал ниже. Факелы — реже. Стены — сырее, и как будто шевелились на границе зрения. Потолок словно дышал. Камень будто жил. Один миг — он твёрдый. В следующий — будто рябь воды. Или это с ним что-то не так? Они шли всё глубже — будто их проглатывало горло чего-то каменного, древнего, давно умершего. Астер начал терять ориентиры. «Какой этаж? Какая лестница?» Он закрыл глаза — и на миг увидел другую. Москву. Бетон. Пыль. Открыл — снова школа. Или нет? Шаг. Шаг. Шаг. Звук шагов раздваивался — эхо обгоняло их и возвращалось сзади. Будто кто-то шёл позади них. Или… впереди. Он попытался снова заговорить. Ничего. Только ощущение, что рот у него ватный, как после наркоза. Глотка будто склеилась изнутри. В ушах гудело, как на взлёте. Затылок жгло. Под ногтями пульсировала дрожь. Колени подгибались, но он не мог понять — от слабости или потому что… что-то в нём начинало плавиться. Он дёрнулся — вяло, но протест был. Его снова дёрнули вперёд, как мешок. На уровне глаз — паутина. Прямо перед носом. Он замер на миг — сердце гулко ударило. Чуть не коснулся. Она дрожала. От его дыхания? Или от чего-то другого? Шаг. Шаг. Шаг. Гул. Как тогда — внизу, в Москве. Кто-то идёт за ней. За ним. За ними. Он стал смотреть только на стены. На то, что можно зафиксировать. Он считал трещины. Один. Два. Семь. Если сбиться — случится что-то. Он не знал что. Но знал — нельзя сбиваться. Вот трещина. Вот гвоздь. Старая, ржавая железка, торчащая из камня, как клык. Вот потёк воды, скользящий по шву между камней, будто вена на теле здания. На секунду — он увидел дверь. Обычную, с ручкой. Но миг — и нет. Просто тень. Просто изгиб камня. «Я вижу то, чего нет.» Или — «Я не вижу то, что есть». Это реально. Это существует. Я не схожу с ума. Пока нет. Но тело уже не верило. Пот катился по спине. Капля — между лопаток, по позвоночнику. Он задыхался — и только сейчас понял, что всё это время не дышал. Рот был открыт, но воздух будто не доходил до лёгких. Как в дыму. Как в огне. Как тогда. Пальцы начали подрагивать, будто он держал в них напряжение, как струну. Лицо горело, хотя в воздухе было ледяное дыхание сырости. Его ноги начинали спотыкаться. Тесно. Тесно. Тесно. Каждый поворот казался всё уже, всё ниже, всё дальше от школы. Огонь не умирал. Он исчезал. Тихо. Как будто передумывал быть светом. Шаг. Ещё шаг. И тень. Справа. На стене. Пальто. Шаги. Гул. Тень на стене. Он видел её тогда. Сквозь щель двери. Сердце билось — как тогда — гулко, вырываясь наружу. «Не двигайся. Не дыши.» Я в Хогвартсе. Я в Хогвартсе. Я не в Москве. Я не на лестнице. Тогда была мама. Был огонь. Была дверь. Была… кровь? Он закрыл глаза. Ошибся. Потерял равновесие. Гойл дёрнул его вперёд. Он снова ударился плечом о камень. Холод. Живой. Гладкий. Как лицо врага. Сердце билось в висках. В ушах — трель. Не звуки, не слова. Просто высокий, одинокий писк, как в старом радиоприёмнике. Он не знал, как глубоко они спустились. Он не знал, как долго он шёл. Он мог бы поклясться — одна и та же трещина встречалась им трижды. Или больше. Или она шла с ними. Он не знал, где он. Кто ты? Где ты? Скажи. Скажи. Скажи. Ни имени. Ни формы. Только дрожь, как свидетельство, что он ещё не растворился. Но уже не был человеком. Просто — обрыв тени. В чужом коридоре. Он больше не знал, кто он. Пол под ним был мокрым. Не просто влажным — склизким, как будто по нему только что проползло что-то живое. Его бросили, как мешок. Удар вывернул плечо — в кости щёлкнуло, будто что-то ушло не туда. Астер хрипло втянул воздух. Затхлый. Гнилой. Как будто магия здесь давно умерла, но запах от неё остался. Он лежал, скрючившись, руки связаны грубой верёвкой. Уже не просто заклятие — старая школа. Как в подвалах, где всё делается руками. Волокна врезались в запястья, как наждак. Под пальцами — липкое. Кровь. Унизительно. Слюна капнула на камень. Он повёл подбородком, нащупал край пола. Острый. Могло бы быть хуже — мог быть гладкий. Он начал развязывать верёвки. Зубами. Во рту — пыль, грязь, кровь. Он соскрёбывал зубами волокна, как животное. Как будто сам себя грыз. Каждое движение зубов — как наждаком по дёснам. Он сдёргивал кожу с запястий вместе с верёвкой. И плевался кровью. Но продолжал. — Осторожнее, Фаргон, — раздался голос Мальсибера откуда-то сбоку. — А то покажешь, как хорошо умеешь работать ртом. Астер зашипел, как кот. — Не обольщайся. Я работаю только по любви. Хотя тебе с твоими вкусами, наверное, и Крэбб сойдёт? Глухой рык со стороны Крэбба. — Гойл, ты опять за Крэбба спрятался? Он твоя новая мама? — выплюнул Астер, уже чувствуя, как верёвка поддаётся. — Так трогательно, что вы вместе. Только б на вашей свадьбе не пришлось всех выносить с ожогами. — Тебе это все равно не поможет. Ты не сможешь отсюда сбежать. Гойл попытался схватить его за локоть — но получил ногой в колено и отлетел к стене. Щелчок. Верёвка лопнула. Он дёрнулся вверх, как будто его подбросили током. Ноги предали сразу — спазм, судорога, земля поддалась. Он не знал, как поднялся. Просто — вспышка. Как если бы тело сорвалось с цепи. Мышцы дёргались от напряжения, будто под кожей что-то шевелилось. Не он дрался — ярость. Не тело двигалось — что-то чужое. Голодное. Готовое вцепиться в глотку. Главное — он стоял. Сердце билось, как будто пыталось вырваться наружу — но было заперто в грудной клетке. — Ну что, мамкины мучители, — процедил он. — Кто из вас первый? Крэбб бросился. Неудивительно. Тупая груша. Астер вильнул, подсечка — сработало. Крэбб рухнул, громко, смачно, как мешок тухлой картошки. Он не знал, как долго бил. Или как быстро. Всё смешалось: лица, свет, боль в зубах. Он очнулся уже стоя. Как будто в коме — но на ногах. — Удивительно, что у тебя вообще есть мозг, Крэбб. Жаль, что он течёт наружу. Гойл не выдержал — кинулся следом. Астер увернулся, зацепил плечом факел. Что-то поднималось внутри. Как рвота. Как магия, которую он не знал. Которая не спрашивала, можно ли. И в тот момент из его пальцев вырвался всполох света. Оранжевый, резкий, как искра из костра. Он сам отшатнулся. Гойл завопил, схватившись за лицо — брови вспыхнули, как сено. На миг показалось — не он закричал, а магия. Неизвестная, голодная. Слишком яркая, чтобы быть его. — Горячо, да? Твоя мысль наконец перегрелась? Он знал, что это ненадолго. Знал, что это театр. Но пока он дышал, он мог говорить. А если может говорить — может жалить. Он встал в стойку, тяжело дыша. На лбу — пот. В груди — жар. Он — стоял. Один. Против троих. — Мальсибер, — прохрипел он. — Ну давай. Покажи, как ты хорош, когда против тебя кто-то не связан. Тот не отвечал. Только смотрел. Долго. Слишком долго. В его глазах не было ярости — только холодное отвращение, как будто он разглядывал дохлую крысу, которую случайно занесли в гостиную. — Даже вдвоём — и всё равно не смогли. А ты просто смотрел, как крыса на дне ямы. Боишься вымазаться? Слабость в квадрате. Вы — ошибка. Мальсибер поднял палочку не спеша. Как будто хотел, чтобы тот понял — вот оно. — Ступефай. Заклинание ударило Астера в грудь. Он рухнул, как подстреленный зверь. Последнее, что он успел — вскинуть глаза. Потолок плыл. Будто вся комната была под водой, и он тонул. Может, это и был его последний закат. Он не мог пошевелиться. Но глаза работали. Он смотрел на потолок, в котором плясали тусклые отблески от факела. Воздух дрожал, будто сама комната ждала чего-то. Он попытался плюнуть. Не смог. Только едва заметный звук из гортани — как стон. Почти. Почти вырвался. Почти… Тишина снова сжалась, как пружина. И тогда он понял — это ещё не конец. В этой тишине что-то жило. Тёмное. Прячущиеся между ударами сердца. Он хотел закричать — но не знал, чем. Возможно, у него уже нет рта. Только камень в груди. Только чужая тишина в ушах. Он хотел быть живым — но комната не позволяла. Он не мог вдохнуть. Грудь дёргалась, как у повешенного в последние секунды. В горле встал ком — вязкий, с металлическим привкусом, как будто туда загнали ржавый гвоздь. Не потому что заклятие. Не потому что Мальсибер. А потому что воздух сам отступал. Сжимался. Прятался от него в трещины, в пыль, в каменные поры. Мир его выкинул. Как ноготь. Отслаивающийся. Гнилой. Камень за спиной был липким, как язык мертвеца. Спина вздрогнула. Кожа отказывалась верить, что это не живое. Камень был не тёплым. Он был… влажным изнутри. Как будто под кожей стены кто-то дышал. Или уже не дышал. И он больше не двигается. Его к нему прижимали — плотно, грубо, будто он был не человек, а кусок тухлого мяса, который сейчас зашвырнут в ледяную яму. Он чувствовал, как под ногтями накапливается грязь — от камня? от кожи? от его собственной лопающейся плоти? Крэбб держал его за плечи, дыша в ухо жаром и тупостью одновременно. Гойл сжимал запястья, выкручивая, словно хотел вырвать их с корнями. Но это уже было неважно. Астер не мог крикнуть. В горле стоял глухой ком — из ужаса, из тишины, из внутреннего крика, которого не было. Язык отказывался слушаться. Он попытался сглотнуть — и не смог. Всё тело будто стало чужим. Он хотел закричать, но горло не открывалось. Язык стал чужим. Словно он вырос из челюсти трупа. Слишком толстый. Слишком сухой. Он не мог его сглотнуть. Не мог проглотить себя. Из носа потекло. Он не знал — кровь? слизь? душа? Что-то вытекало. Что-то прощалось. Даже страх — был не его. Он пытался. Попытался двинуть пальцем. Веки. Ногтем царапнуть воздух. Тишина. Живая. Пульсирующая. Насмешливая. Мальсибер подошёл к нему — всё ещё спокойный. Смертельно спокойный. — Тут тебя никто не найдёт, Фаргон. Он провёл пальцем по стене, как будто примеривался. — Ты будешь гнить медленно. Здесь даже смерть откажется прийти. “Ты не умрёшь. Это не смерть. Это… отмена. Через час ты даже не вспомнишь, как кричать. И ты услышишь, как кто-то ходит за стеной. Всегда. Но никто не услышит тебя. Мальсибер смотрел, как на лужу. Брезгливо. Почти лениво. Он тёр пальцы — как будто хотел стереть с них его. И Астер всё понял. Стена не просто стояла за спиной. Она оживала. Камень начинал двигаться — не рывком, а тягуче, будто его тянуло в себя болото. Он чувствовал, как влага проходит сквозь ткань рубашки. Как камень стекает по позвоночнику. Как будто у стены — кожа. Твёрдая, холодная, с пористой поверхностью. И она тянется к нему, ищет его кости. Не он входит в неё. Она — в него. Он понял — это не камень. Это плоть. Каменная, чёрная, старая, и очень голодная. Я не умру. Я останусь. Живым. Здесь. Он чувствовал: где-то там внутри камня — уже его нога. Он пытался пошевелить пальцем. Получилось. Но он не почувствовал этого. Как будто движение — это теперь не он. А просто жест. Под себя. Он не знал когда. Просто понял: штаны липкие. Он даже не чувствовал, как это случилось. Тело решило за него. Пальцы. Щиколотка. Как если бы плоть начала растворяться, теряя очертания. Он хотел закричать. Из груди вырвался стон. Не крик. Просто… урчание. Как будто он лаял изнутри. Но вместо крика — только вибрация в гортани, и звук собственных ударов сердца, будто кто-то бил ложкой по кастрюле. Он начал биться. Биться телом. Лбом. Плечами. Но это было, как в киселе. Тело не ударяло. Оно просто тряслось. Как червяк в соли. Как нерв на вскрытом зубе. И тогда он понял — он не просто замурован. Он — уже часть стены. И ему… хочется этого. Он хочет раствориться. Чтобы перестать чувствовать. Он начал всхлипывать, но это звучало как хрюканье. Как будто его лицо стало свиным. Он хотел, чтобы это прекратилось. Даже если придётся сдохнуть. Но вместо смерти — пришла Москва. Где я? Треск. Дым. Кто это кричит? В нос ударил запах — пыль, жар, гарь. Как в ту ночь. Лестница под ногами. Только не было лестницы. «АСТЕРИЯ!» — голос мамы. Хриплый. Вырванный. Почему пахнет гарью? Сквозняк. Гул шагов. Эхо. Мама? Пыль во рту. Лестница. Огненная лента по перилам. Огонь шипит. Металл — в ладони. Где это было?. Он моргнул — и увидел перила. Металл, обжигающий ладонь. Запах пластика. Обгоревшая кожа. Огонь не лизнул — он вжался. Как маска на лице. Её голос. Боль. Взрыв. Мама. Он услышал — снова и снова — как мама зовёт его. Только голос становился чужим. Мужским. Бархатным. Как у Мальсибера.” “— Беги, девочка… — шептал голос.” Он дрожал. Желудок скрутило. Тело выгнулось в судороге. Он закашлялся — всухую, с хрипом. В горле — жжение, как будто он глотнул кислоты. Его вытошнило в себя. Только толчки — судороги под кожей, как у дохлой рыбы. Он не знал, где кончается тело. Только чувствовал: камень уже лизнул живот. Ребра. Подбородок. Последнее, что он видел — лицо Мальсибера. Спокойное. Скучающее. — Спи сладко, Астер, — сказал он и шагнул назад, как будто уже забыл, что здесь кто-то есть. Потолок исчез. Свет исчез. И осталась только стена. Она закрыла его, как гроб. Слышал ли он ещё что-то — он не был уверен. Он попытался вспомнить, как звучит его голос. Не получилось. Только крик мамы. Только хриплый смех Мальсибера. Он не мог вспомнить, как звучит ‘я’. Но в какой-то момент понял: Если кто-то пройдёт мимо — он услышит сердце. Только это будет уже не его. Не тишина. Отмена. Мира нет. Пространства нет. Даже эхо сдохло. Темнота не начиналась. Она вползала в рот, уши, трахею. Она липла к горлу, как жир. Она давила. Её нельзя было вдохнуть — но она лезла в грудь. Под ногти. В глаза. Даже язык стал чёрным. Камень замкнулся. Пространства больше не существовало. Остался только он. И стук сердца. Бум. Бум. Бум. Каждый удар — как капля. Медленно. В одну точку. Раз. Два. И снова. Он не знал, было ли у него тело. Было ли когда-то. Или он придумал его. Не знал, открыт ли рот. Может, он кричал? Возможно. Когда-то. Но не сейчас. Сейчас — только камень, прижатый к лицу, словно его впечатывали обратно в скалу, из которой он вырублен. Щека — холодная. Влажная. Пульс — где-то в затылке. Или в камне. Паника не пришла сразу. Она просочилась. Пыль на губах. Он попытался пошевелить языком — и почувствовал, как тот треснул. Словно высох. Как сухарь. Он распался. И он его проглотил. Холодный металл перил — будто держал. Гул — это не в ушах. Это по лестнице. Словно холодный пот — по спине, по позвоночнику. Он хотел глотнуть воздуха — и не смог. Он вспомнил, что ему было холодно. Где-то. Давно. До этого. Кто-то укрывал его пледом. Плед был в полосочку. Он больше никогда не увидит полосочек. Грудная клетка не слушалась. Сжата. Как в банке. Лёгкие обжаты изнутри. Дышать — пытка. Не дыши. Не дыши. Не дыши. — как будто кто-то внутри повторял, почти успокаивая. — Астерия… моя девочка… мы любим тебя… Голос отца. Тихий. Звонкий. Потом — мамин. — Беги. Спрячься. Мы тебя найдём. Где лестница? Где свет? Где мама? Нет двери. Нет косяка. Есть только крик, который раньше звался «мама». Он дрожал. Или это дрожала стена. Или память о теле. Или звук, который раньше назывался “я”. Тело… его нет. Но дрожь осталась. Дрожь как последний признак, что он ещё жив. “Я здесь.” — подумал он. Или вспомнил. “я… з… здесь… я… я… зве… я…” Слова рассыпались, как пыль в лёгких. Он не знал, где лицо. Где подбородок. Он растворялся. Как лёд под тёплой водой. Только здесь — воды не было. Был только камень. Я снова там. На лестнице. Только теперь — никто не уйдёт. Ни мама. Ни папа. Ни он. Он останется здесь. И вдруг — всё стало без имени. Он не знал, как его зовут. Кто он. Что было до. Просто тьма. И тихое: “не двигайся. не дыши.” Он попытался представить лицо. Свое. Перед зеркалом. Получилось лицо Мальсибера. Я понял: всё, что осталось — это не я. Это… звук, застрявший в камне. Он хотел вспомнить — кого он любит. Перед глазами встал… палец. Просто палец. Сломанный. Возможно, его. Имя выскользнуло. Лицо — стёрлось. Я — ничто. Повтор. Шепот. Как заклинание. “не дыши. не дыши. не дыши…” Если кто-то когда-нибудь пройдёт рядом — он услышит стук. Но не узнает, что он мой. Потому что я уже не помню, как звучит моё имя. Я хотел быть найден. Но уже нечего находить. …мешок. Стена. …здесь. зве… я… Бум. Бум. Бум. …пшш. … Стук стал реже. Слабее. Тише. Он не знал, был ли день. Был ли он. Были ли они. Может, его замуровали десять лет назад. Может, он всегда был здесь. Пульс замедлялся. Или уходил вглубь стены. Если кто-то вытащит меня — он вытащит мешок. Без слов. Без лица. Без смысла. Только мясо с воспоминанием, что было человеком.