О сестре и самых больных воспоминаниях

Порванные на кусочки листки летали по полу, покрывая его полностью. Я ненавидела это всё, вот какой час подряд по моему лицу стекают слёзы, я не могу остановить эту гадкую истерику, и только когда мама проходит мимо моей комнаты прикрываю лицо, сдавливая всхлипы. Через несколько часов праздник, ей не хватало только моей истерики.. А всё заключается в простой детской злости. Наверное, это правда,что дети в моём возрасте жестоки. Очень жестоки. Не все, но многие. И я, так несправедливо почувствовала эту детскую жестокость на себе. Ничего не делая. Просто занимаясь тем, чем хотела сама. Казанские художественные кружки, как и любые другие – бесплатные, были далеко не тем раем, о каком говорили. Я люблю рисовать, слушаю учителя внимательно и даже делаю практически всё, больше, чем остальные. Либо мне так фантомно чудится. Я возвращалась в класс с Андреем после столовой, в этот день оставив свой альбом, как настоящая дура в классе. Какой бес меня попутал это сделать. Ну вот зачем ? Зачем !? Кирил Третьяков – я могу назвать его официально бессердечным. Очень, очень, очень. В классе стоял гул, я так и не успела догадаться от чего. Но после увиденного, меня как облило холодной водой. Ужас застыл в глазах, да и сама я ..застыла в обиде и тишине. Он так бесчестно облил мои рисунки гуашью, моей гуашью, это мне её покупали, а не этому уроду. Даже не задумываясь над тем, чего все они мне стоят. Никто не задумывался, просто смеялись. А мне было обидно, очень, он не будет сожалеть об этом, а очень надо бы. Потому что у него нет такой привилегии оставлять и ломать, выламывать. Всех тех моих слёз и криков учительницы на него не хватит. Он не заслужил, ничего не заслужил. Ещё после мы долго сидели в туалете с Андреем, да, ну и пусть, что мальчикам туда нельзя. Какая к черту разница вообще!?Это же всё школьная территория, и он просто поддерживал меня. Даже хорошо, что нас там никто не увидел, не хотелось вновь показывать кому-то слёзы, я и так билась в истерики выдёргивая себе волосы. А после долго,долго прижимаясь к груди друга. Он сумел успокоить меня, даже ободрить..но всё это лишь временно. Конечно временно. Убивал и факт того, что этот самый Кирилл со мной ходит на один кружок в художку. И там никто, ведь абсолютно никто ему ничего не сказал...всем было плевать. Так ведь и всегда, тиранов и маргиналов не наказывают, а надо было бы. Вытирая рукавом струйки слёз, я поднимаюсь с пола,едва удерживаясь на своих ватных ногах. Голова болела, а глаза разрывало ноющей болью. Моё лицо опухло, кварцевый оттенок пульсировал, заполняя кожу, покрывая всю мою прежнюю бледность. Вышагивая к двери, стараюсь угомонить сердцебиение. Сегодня уже Новый год...а я, как дура. — Сестрёнка — Ласковый голос фокусирует моё внимание на фигуре, что за той стороной. Улыбка сама тянется на губах, я так ждала её. — Маш, ну наконец-то — Дёргаясь к ней, я чуть не влупляюсь в дверь, разливаясь в хохоте. Хоть что-то хорошее за это время, моя любимая. Обнимаю её, приятный сладкий парфюм проникает в нос, убаюкивая. — у меня есть тебе, что рассказать — А мне что показать — Выдвигаю голову, стараясь развидеть, что она там прячет за спиной. Мари усмехается, делает шаг, что ещё сильнее зажигает меня неминуемым любопытством. — Ты первая Нудуваю губы, хотелось чтобы я увидела это " что-то " за её спиной быстрее, чем успела разочаровать. Мою тревожностью сестра замечает сразу, усаживает на стул, заходя за спину, её вечно неповторимый приём по успокоению, который, на удивление работал. Всегда-всегда. Она поглаживает моё плечо, дожидаясь, когда я первая начну. Сглатывая, всё же начинаю вещать ей о том, что так трясёт меня изнутри. — У меня в классе есть один урод. Мальчишка, Кирил Третьяков, мы с ним ещё в одну художку ходим. Ну, и такое совпало к сожалению — Сестра молчит, проходится ноготками по моим тёмным локоном, массажируя кожу. Я слегка заикаюсь, продолжая — Он меня подставил и все мои рисунки разорвал, ещё гуашь испортил — Сжимаю край своего свитера, выпаливая на одном дыхании. Пока слёзы вновь не подкатили — Я больше не пойду в художку, я не хочу с ним находиться рядом. Ему даже ничего не было, его мать гулящая. Ну пришла она в школу, толку то ?! Мари забирает со стола купленную в том году отцом расчёску, довольно качественную для нашей Казани. Распускает тугие косички, прочесывая мои спутанные космы. Немного волнуюсь, меня всё время ментально подкидывает, дожидаюсь как какого-то окончательного вердикта, её мнение для меня было в приоритете и имело вес, не только на поступки, а ещё и на сами размышления. — Может он тебе завидовал ? Раз мама гулящая, то наверное и альбом с красками у него хуже был. Знаешь, Танюш, дети зачастую так прикрывают свои слабости, издеваясь над кем-то, как издеваются и над ними — Она гладит меня по головке, не переставая вкрадчиво вещать — Конечно, это не оправдывает его поступка, но не стоит злиться на него так рьяно. Я поговорила с отцом, завтра его с мамой вызывают на профилактическую беседу. Думаю, он успеет пожалеть о содеянном Вихрем оборачиваюсь к старшей, чуть открывая рот от её разъяснения. — Так, я думала ты ничего об этом не знала — С нотками рассеянности осматриваю лицо, что нависает сверху перед моим. Мари ненароком усмехается, не сдерживая ясной улыбки. От этого пихаю её в бок, сводя брови. Будет знать — Маша ! — Что ? — Сестра задорно хихикает, прикрывая губы ладонью, на что я лишь деловито складываю руки у себя на груди, поглядывая в зеркало на неё. — Не смешно — Мари закатывает глаза, разворачиваясь от меня. Я уже готова норовить спрыгнуть со стула, уходя на кухню за утешительными для моего состояния карамельками, когда она удерживает меня на месте, прикрывая ладонью глаза — Эй! — Я тебе кое-что принесла. Угадаешь? — Морщу нос, пытаясь прислушаться к запаху. Ничем вроде и не пахнет, вещь какая ? — Надеюсь, это что-то сладкое — Старшая хмыкает от моего ответа, выдавая лёгкий щелчок по маленьким лбу. А что, ведь вариант неплохой. Мне вот вполне нравиться — Ну и сладкоежка — Через мгновенье перед мной на столе оказывается новенький альбом, куда лучше прежнего и дорогая гуашь. Та самая, которую я на день рождения загадывала. Хлопаю ртом под задорный смех сестры, спрыгивая со своего сиденья сжимаю девушку в объятиях. Прижимаюсь к шее, вдыхая её излюбленный парфюм. Маша пищит, трепая мои пряди, поглаживает голову. Я смазано целую её куда-то в скулу, таким образом благодаря. Мари прижимает меня к себе, как самую дорогую игрушку, как самого важного человечка и я правду верю, что очень-очень ей одной нужна. Она приседает продолжая вещать мне, так спокойно, как привыкла. — Я договорилась с родителями, теперь ты будешь ходить в нашу платную художественную школу, что около центра. Так что в перспективе этого грубияна видеть реже, а может, больше никогда — Старшая проводит пальцем по аккуратным моим чертам лица, заправляя упавшие волосы за острые ушки — С Новым годом, Танечка . . . . . . — Танечка — Сейчас было также. Таня хлопала ртом, оглядывалась, пока пацаны между собой что-то обсуждали. С помощью Андрея поднимается с грязного пола, давно обдолбанного, здесь и чинить нечего. “ Она повзрослела ” Да, Мария была другой. Намного худее, на губах алая помада, такая яркая, как у их мамы. Что вызывает хмурость на лице младшей. Волосы уложенные, и сама она, в дорогих мехах при довольно роскошном наряде. Гордо стоит перед ней, взгляд не отводит. И только Андрей замечает в этих изумрудных океанах какую-то грусть и разлуку, наверное, она скучала, даже очень. Он запомнил Машу хорошей, запомнил милой сестрой, прекрасной ученицей, отличной дочерью. Она была простой, да, пусть благодаря деньгам их общего с Таней отца с более дорогими вещами, но всё-таки, не роскошной. Такой как все, волосы в хвост, до ягодиц. Выбившиеся пряди по бокам лица, острое тонкое лицо, она не любила косметику, не красилась. Носила водолазки, просто обожала их и расходовала с мамой один парфюм на двоих. Обычная, хорошая, простая. Перед ним более не было прежней Маши, была Мария, Мария Лебедева. Москвичка, чьи руки украшены кольцами, а в ушах не простые серёжки, что папа на день рождения подарил, а драгоценные камни. Она была иной, больше её никто не узнавал. Ни Андрей, ни Таня. Но Таня, узнавать и не хотела. Не хотела с ней здороваться. Сейчас, она хотела убежать и разрыдатсья, только слёзы куда-то пропали. — Подойдёшь, обнимешь ? — С ноткой иронии и какой-то не естественной растерянности начинает Мари. Она ступает шаг, наблюдает за сестрой, та резво в сторону Андрея дёргается, видеть её не может. Хотя, казалось, ещё вчера она за неё всё отдать могла. На самом деле, вот так смотреть глаза в глаза на расстоянии пары шагов было невыносимо. Невыносимо больно настолько – спрятаться хотела сейчас. Куда-то очень далеко от неё, закрыть все двери и чтобы не стучала. — Зачем ты вернулась сюда, зачем? Это не твоя Казань, не твои люди... — Шатенка мямлит, бьёт носками все гвозди под пристальным взглядом Кащея. Что с любопытством за ними следит, закидывая одну ногу на другую. — А что моё ? — Старшая обходит стол, под лисьи голоса останавливаясь у самого края, отодвигает стул, кивая жестом на него. — Присядь, поговорим — Уходи — Таня резко поднимет голову, выкрикивает. Так, что даже рядом стоящий Васильев робеет. Она обжигает старшую взглядом, просит, просто приказывает исчезнуть. Тем самым призраком, коим исчезла три года назад, оставляя её решать проблемы в одиночку, наверное, она стала для неё бесполезной, наверное, она её и не любила. Именно с этими мыслями засыпала и просыпалась столько лет она. И сейчас, была вполне готова их представить сестре. Хотелось до ужаса тихо сесть и так настойчиво ей всё высказать, а может и не садиться. Просто наорать на неё, лучше, что-то кинуть. Вдруг, тоже больно станет. Очень-очень больно. Прямо как ей. — Тань, я смогу тебе всё детально объяснить. Хочешь, мы выйдем, пожалуйста. — Мари вновь смолкает, не теряет лицо. Её длинные каблуки стучат по полу, она почти подходит к девочке, касается родных прядей, когда та вновь отбегает. Почти вжимается в стену. Лебедева на этот её отбег опускает глаза, более тихо добавляя — Я люблю тебя, как и прежде, Тань, извини... — А пацаны не извиняются — Вдруг, совсем глупо перебивает её Зима. Сам токовым он никогда не был. Даже, как-то смешно от этой его невнимательности становится. Наблюдавший за этой сценой забывает о том, к кому вообще можно применять эту фразу. Турбо выдаёт ему подзатыльник, отпивая алкоголя с бутылки Кащея. — Пиздец, у них разборки семейные тут что-ли — Валера осматривает эту самую старшую сестру. Она была хороша, жаль, старше его насколько. А так бы... Впрочем, и младшая была ему симпатична. Хоть и не догадывалась об этой его скрытой симпатии. — Хватит, мы больше не близкие, ты лгунья, понятно — Художница кричит, хочется вцепится в это её безразличие на лице, она не сожалеет о содеянном, как когда и не сожалел тот Кирилл. Андрей подходит к подруге ближе, прикрывая её от сестры. Она пусть и не замечает, однако, их ссора слегка комична и явно вызывает людское раздражение. Смех и всякие догадки от старших, тем более от старших. Тут Кащей, Адидас, Турбо...да, он Таню понимает, но лицо перед ними терять ему крайне не хотелось. Для Тани это не трагедия, а для него, очень кстати. Только ведь в группировку вошёл, а что теперь... — Пойдём, нам надо поговорить — Маша хватает младшую, даже как-то резво за запястье. Сжимает, вытягивая за собой на улицу, в машину. — Э, а куда её — Валера вскакивает с дивана, готовый двигаться за Лебедевыми следом. Только вот, рука Кащея не даёт, которую он выставляет машинально и как-то умышлено. Тот жестом приказывает сидеть, супиться, закуривая. — Чё она творит ? — Не вашего ума дело — Авторитет подбрасывает стопку принесённых девушек купюр, скалясь — У нас с ней некая сделка, все ведь слышали — Да нахрен надо — Отрезает Адидас, всё время молчавший при этом “ разговоре ” слушая этот вроде и прозаичный рассказ старшей. Сейчас, что-то вызывало интерес в нём, то ли сама Мари, что приглянулась ему. Она не стерва, всё это понты, понты, но для чего ? То ли в нём вызывала сомнения её, довольно интересная исповедь. Выкручивая в руках нож, Вова был уверен – Маша о чём-то им смолчала. С ней было что-то не так, будто, это не она несла опасность и авторитетность жены бывшего бандита Москвы. А была заложницей той самой ситуации в которой очутилась, может, не всё так просто ? . . . . . . . — Я вижу тебя впервые за эти три года, почему, Маша, почему ? — По мраморным щекам стекают слёзы. Только недавно у них была потасовка, точнее, Таня кричала на неё без остановки, без сил сдержать то, что уже разрывало её грудную клетку столько времени. А после дикой истерики в пол часа, ослабев, шатенка всё же села на это самое переднее кресло машины, пока Мари сидела за рулём. Водила она кстати отлично. Что ещё сильнее её отличало от той прежней, родной. Ведь Маша вообще в механике была полный ноль, не умела даже нормально выезжать и парковаться. А тут... — Послушай — Безмятежно, таким же своим елейным голосом, сообщая всё то, что так било и убивало девочку — Мы виделись с тобой уже, ты конечно это должно быть не вспомнишь. Но я так же на этой машине видела тебя, тогда, в Москве. Ты с мальчишкой побежала — Ты следила за мной ? — Цепеняя, художница складывает руки в замок. Перед глазами проносится крайняя неудачная поездка с воровством и тот автомобиль...этот автомобиль. Как же сразу она его не вспомнила. — Маша, ты больная Сестра вскидывает брови, от этого, её слегка грубого заявления, стучит ногтями по рулю, вновь собираясь с мыслями. На лице проноситься беспокойство, обуревая продолжительное время главное окно, она всё-таки отзывается на этот её нескромный вывод, вроде как игнорируя. — Знаешь, наша встреча должна была состояться с тобой совершенно не так. Я хотела бы предоставить тебе жильё, думала, что ты закончишь школу, потом я приеду к тебе. Мы поговорим, я бы всё детально объяснила, ты бы поняла — А что сейчас мешает объяснить — Девочка огрызается, пиная двери. Злость поднимается новым вихрем, но какой-то излишне усталый взгляд сестры замедляет новый порыв истерики — Ты не поймёшь меня. Я это знаю. Твой возраст, тебе всего шестнадцать. — Маша как-то умилительно усмехается собственным мыслям, вновь поднимая глаза на сестру — В твоём возрасте я бы также сделала — Тут ты зачем — Холодно, лучше чем Таня хотела, выстраивается её тон. Она сдерживает свои слёзы, желания обнять её, всё остальное. Она не скажет то, как мучилась, как скучала, что фотографии её хранит и портрет рисует. Что всё ещё помнит каждую их встречу, что любит её, за всё и после, она любит единственную свою сестру. Не хочется унижаться, для неё впредь – это унижение. Лишь унижение. Ведь та снова уедет, бросит ведь. — Я знаю о том, что ты с группировкой связалась. Уроки прогуливаешь, мать доводишь, скатилась совсем, на учёт скоро поставят. Таня, тебе это не требуется. Я видела группировки, я видела авторитетов. За одного даже замуж вышла.. — На последнем предложении Лебедева кривиться, трёт свои кольца. А обручального нет, сняла уже. — Тань, послушай. Я натворила глупостей, мне пришлось, но ты, — Ты приехала и взятки им дала чтобы они меня выгнали, да ? — Бегая глазами по её лицу, девочка дожидается желанного ответа, подсознательно зная его. Маша смолкает, всё так и было, но не совсем. Задирает подбородок, слёзы подкипают к глазам, набегая ещё сильнее чем прежде. Шатенка всхлипывает, дёргает за дверь, закрыта — Выпусти меня На крики девочки старшая относиться хладнокровно. За эти пару лет научилась. Скорее, ей пришлось. Её научили. Девушка едва касается плеча школьницы, в попытках успокоить, как и ранее. Не получается. Таня бьёт рукой в стекло, с дури. Пытается выбить, чуть ли не со всей мощи прикладываясь к нему. Сейчас, ей кажется это максимально безразличным действием, а всякая боль только укрепляет её уже внутреннюю. — Глупостей не твори, Таня, успокойся — Маша хватает сестру за курточку, оттаскивает, а та не поддаётся. С локтя выламывает. — Твою мать — Художница вскрикивает. У неё получилось, правда. Курточка порвана, а рука в мясо. Но ведь получилось. Сестра хватает её, сильнее сжимает, лихорадочно ищет всё, что имеется в машине, дабы хоть как-то остановить кровотечение. А Таня как и прежде вырывается на волю, готовая хоть через окно это лезть, только подальше от неё — Помогите, помогите люди добрые. Переходя на крики, девочка, высовывается в окошко, отыскивая глазами прохожих. Тут их оказалось мало, слишком. А те кто шли, бежали пугаясь этого зрелища. — Господи, успокойся. Таня, Тань хватит, сядь — Внимляя, что ничего необходимого в её машине так и не имеется, Маша заводит автомобиль, готовая ехать в больницу. Сердце сдавливается страхом, не за себя, пусть говорят ей потом и обвиняют в этом сколько им нужно. А за неё, за эту горе-сестру, что ещё и ущерб машине нанести сумела. Впрочем, машина, последнее, что волнует её сейчас, если волнует вообще. Допустить такого состояния у своей единственной младшей она не сможет. Даже если придётся удерживать. Шатенка взвизгивает, дверь всё-таки открывается, видимо, из-за растерянности второй, а автомобиль уже мчится по трассе, пусть скорость небольшая. До больницы им несколько минут езды. Но ей сейчас от одной мысли противно. Она не хочет тут с ней находится, и кровавая рука тому подтверждение. Закусывая нижнюю губу, школьница аккуратно, пока Маша отвлекается на дорогу открывает дверцу. Если прыгнет, точно что-нибудь себе сломает. А может и нет, шансы тут вроде и равные. Судорожно сглатывая, она вновь поворачивается к девушке. Та то и дело хаотично вдыхает воздух, её пальцы слегка трясутся, а умение водить начинает ухудшатся. Ей вправду страшно, откуда такая паника ? Под рёбрами греет мысль, что всё-таки Маша за неё переживает. До ужаса в этих нескончаемых омутах боится за её состояние. Что-то надрывается под кожей, наверное, это её воспоминания. И обида, которую она уже не в силах простить. И не прощает. Подталкивается к ней ближе, касается тёмной пряди, кидая напоследок, пока та ещё не успела разогнаться — Прости — Толчок. Таня пулей вылетает из машины, катиться по асфальту. Боль парализует тело, девочка отползает к ближайшим кустам, скрываясь за ними. Больше видеться с сестрой она не намерена. Слишком болезненно подобное обходиться.