Часть 26. Кровь и пламя

***

Леди Хейзел скончалась. Неизвестно было ли улучшение ее временным, как бывает при многих тяжелых болезнях, или сердце матери остановилось, почуяв беду. Так или иначе, но Семеро смилостивились над ней, освободив раньше, чем ужасная новость достигла подножия Плавникового трона. Юного принца и его супругу не дождались к обеду, а позже и к ужину. Обеспокоенная леди Бэйла отправила на поиски стражу, и не более чем через полтора часа те притащили промокшего маловменяемого Эйгона. Притворяться было просто. В глазах лорда и леди Велларион он всегда был слабаком и ничтожеством, о чем с пеной у рта всего несколько часов назад кричала Денейра. Несомненно, слова эти прижились в чудесной полупустой головке не сами собой. Посеянные с легкой руки леди Бэйлы, они укреплялись долгими разговорами, презрительным хмыканьем, ехидными улыбочками. … Ненависть рождает ненависть… Взаимная вражда принца Деймона и Отто Хайтауэра привела к войне, что осталась ядовитыми ростками в душах дочерей Порочного принца и зеленого короля. Вредоносными спорами ненависть просочилась под кожу милых детей бесконечного мирного лета, не знающих тягот и горестей кровавых времен. Отравила умы, испоганила души, настроив друг против друга тех, кто должен был стать фундаментом и гарантом незыблемой надежности грядущего. Ненависть пробудила пламя… Все знали, что Чаргос неуправляема. Вулкан волею случая доставшийся недостойному. Недаром драконица, вылупившись в кроватке Эйгона, росшая подле него, долгие месяцы не желала видеть его на своем хребте! Все знали… И все поверили. Той лжи, что рассказал принц.       - Как это случилось? - поинтересовался лорд Аллин, мученически вздохнув и прикрыв глаза ладонью. Даже не моргнув воспаленным глазом, Эйгон соврал. Боги! Он мог взобраться в седло и рвануть куда глаза глядят. На Драконий камень. В столицу. Да хоть на край света! Но, зная, как отец нуждается в союзниках на грани войны, юнец остался, предпочтя бесчестие измене.       - Если бы я только знал… - весьма натурально сокрушался он, понурив голову. - Она помчалась вперед. Хотела, чтобы я догнал. Так глупо… Если бы я только знал… Говорил и говорил, почти поверив собственным россказням. Плечи дрожали, дрожали и руки. Впрочем, тряслись они и без лжи. Сами собой тряслись. Все же не каждый день с губ сходят приказы, пресекающие жизнь человека.       - О, Боги… Достаточно! - не выдержав, прервал лорд Приливов горячечные излияния мальчишки, что, похоже, умом помутился от горя.

***

Благостные теплые воды с легкостью поглотили разом два каменных гроба, надежно укрыв в безмятежной утробе. Септон читал молитву. Каждый сказал несколько слов. Сказал и Эйгон.       - Мне повезло с женой. - покривив душой, хрипло выдавил принц. Бледный и взлохмаченный он вызывал сочувствие, похоже, у всех, кроме леди Бэйлы, ненавистной коброй не сводившей с него пристальных ледяных глаз. - Денейра стала лучом солнца, осветившим Красный замок и мою жизнь. Везде, куда ступала ее нога, приходило веселье и радость. Она помогала бедным, отдавалась вере, жаждала…. Жаждала жить, любить. Она стала бы отличной королевой. А я… Я убил ее… Признание слетело с губ само собой, и Эйгон покачнулся от неожиданности собственного откровения.       - Не стоит винить себя! Крепитесь, принц… Боги, помогите ему! - зашептали со всех сторон сердобольные родственники почивших, коих растрогал угнетенный вид страдающего супруга. Такой молодой и такое горе! Леди Бэйла коснулась его плеча в знак мнимой поддержки. Гадина видела его насквозь. Также, как и он ее. Прижалась поближе.       - Да простит меня ваше высочество… - ехидно пропела она, едва не засунув нос в ухо Эйгона, пока септон затянул очередную песнь. - Я редко ошибаюсь, но похоже теперь именно тот случай.       - Хм? - хотелось отпихнуть ее, а лучше врезать от души по остренькой валирийской физиономии. Ладонью, а может и кулаком, чтобы отпечаток остался. Ссадина. Огромная такая. Лиловая.       - Да-да-да, мой принц… Я ошиблась! Вы, определенно, чудовище. - ядовито хмыкнула она, почти матерински поглаживая вздувшиеся стальные мышцы.       - Что?.. - юноша обернулся. Холодный аметист взглядов, сшибшись, высек искры. Она знала! Знала! Плевать! Если надо, он отправит дерзкую суку следом за ее благочестивой племянницей в самое Пекло! Должно быть, мысли каким-то образом нашли отражение на лице принца, потому что леди Велларион расплылась в понимающей улыбке, какой, должно быть, улыбается удав кролику перед тем, как сожрать его.       - Милый, ты можешь одурачить всех, кроме того, под кем дышал дракон.       - На этот раз вы ошиблись, миледи. - грозно шевеля ноздрями, рыкнул Эйгон. - Желаете обвинить меня? Уж не думаете ли вы, что я желал смерти супруге? Еще и года не минуло с нашего венчания…       - Первый сын короля Эймонда не может управится с драконом… - шипела гадина, едва не обвиваясь вокруг стройного тела. - Хмммм… Если это правда… Убей ее. Мальчишка оторопело уставился на нее, пока все вокруг спешно осеняли себя символами веры под рокот горячащегося прибоя.       - Или однажды она убьет тебя. Если, конечно, все это… - холодный аметист указал на воду. - … правда.

***

Тем же вечером Эйгон сбежал. Шипение старой суки ненашутку напугало юнца. Боги! А что если милая тетушка прикажет забить Чаргос?! Отличная плата за смерть! За кровь платят кровью! Да, несомненно, навредить ее зеленому змеючеству не так уж и просто… Но во время войны мужики с вилами смогли одолеть Сиракс, довести до смерти Пламенную мечту. А его дикарка - младенец по сравнению с ними! Стоит лишить ее возможности взлететь и заколоть исподтишка не составит особого труда. От нервов ужасно тошнило, и принц едва дождался окончания поминальной трапезы, где все опять что-то говорили и говорили… Зудели назойливыми мухами, перечисляя бесконечные благодетели покойных. Если послушать, выходило, что супруга его - чистейшее непорочное существо, спустившееся с небес на грешную землю, а не лицемерная пустоголовая идиотка, способная только крутить хвостом перед столь же недалекими мужланами, падкими на доступное. Сославшись на дурное самочувствие, принц удалился к себе, окруженный толпой сочувствующих. Горячие потные ладони похлопывали по спине и плечам в знак поддержки и сочувствия к его утрате, сальные губы лили елейные речи, а Эйгон чувствовал себя так, будто под ребрами колол холод клинка. Решив не медлить ни секунды, юнец облачился в тугую кожу всадника, быстро распихал по сумкам письма и бумаги, скопившиеся за время пребывания у смертного одра леди Хейзел. Половину сжег, воровато оглядываясь. Глупо, конечно! Всю почту вскрывали. Поразмыслив мгновение, Эйгон решил, что стоит оставить послание. Пару строк о том, как невыносимо оставаться под крышей дома, где совсем недавно девочкой порхала убиенная супруга. Мерзко? Мерзко! Но лучше так, чем просто раствориться во мраке ночи. Окно спальни выходило на задний двор, глухой и пустынный даже в светлое время суток, и принц решил не испытывать судьбу долгими переходами под носом охраны, а смыться по-тихому.       - Пекло… - растерянно вздохнул Эйгон, обнаружив, что до земли довольно высоко. Уж побольше двух его ростов будет! А это далеко не мало… Но да позволят Семеро, ноги не переломятся! Оглянувшись напоследок, юнец невольно отметил, что все яркие пятна в покоях, так или иначе, были связаны с милой мертвой Дени. Он не видел, как драконье пламя уродовало ее, и теперь обугленное часто дышащее нечто не ассоциировалось с тем, какой она была до… Небрежно брошенный халат, блестящие немного аляповатые безделушки, игрушки, цветы. В каждой мелочи была жизнь, которую он забрал. Кипучая, сильная, самоуверенная… Сам не зная зачем, Эйгон подхватил легкое золотое колье, тонко украшенное россыпью аметистов. Таких же прекрасных, как взгляд леди Велларион. И неловко коснувшись губами самого большого камешка, упрятал в глубокий нагрудный карман.

***

Боль растекалась по телу раскаленным металлом. Не тем едва красноватым, что с благодарностью принимает удары кузнецкого молота и становится под ними крепче, закаленнее, ныряя из огня да в полымя. А тем, что разогревшись в адском горниле, давно уж стал белым, расплавился, потерял форму и теперь спокойно течет проще крови по хрупкой сеточке сосудов бренного тела. Горячим пауком боль давила за грудиной, отдаваясь под левым ребром, в шее, под лопаткой. Ужасно тошнило. Алис выплеснула на свободу последние остатки скудного ланча, что чудом задержались в желудке, а легче не становилось. Руки дрожали, холодная испарина градом катилась по лицу, пропитывая куцее платье. Страх смерти выдавливал скупые слезинки, пока, распластавшись на топчане, ведьма прихлебывала горький насыщенный сердечный настой. Будто поможет! Знала она эти признаки! Сердце трещинами пошло! После такого одна дорога - к Неведомому! Уж заждался, поди, миленький! Ждёт, ждёт, а Алис все за нос водит. Может уже и сегодня свидятся. Или завтра. Или через неделю. Но долго с таким не живут. Оно ж еще с утра с самого покалывало, когда женщина плюнула на все и решилась в морду драконью взглянуть. Думала, там, при виде него, концы и отдаст. А нет… Выдержала! В глаз ему смотрела и не моргнула даже. Страх сильнее, когда не знаешь, что увидишь. А Алис знала. Тварь эта, в кожу затянутая, кинжал… Кровь с лезвия капает. Будто и не покидал Эймонд Таргариен своего логова на долгие восемнадцать лет. Когда-то она знала сколько порезов у него на руке. Теперь-то уж подзапамятовала. Лежа подле горячего тела до самого рассвета, Алис внимательно рассматривала поджарое тело. Выпирающие ребра, тазовые косточки, острые колени, мышцы тверже стали, синеватые венки под тонкой кожей, шрам, камень, светлые реснички на живом глазу, кадык… и мерно пульсирующую венку в основании шеи. Жизнь так хрупка! Ткнуть сюда острым… Хоть ножом его любимым, хоть осколком бокала и нет больше принца-регента. Она пыталась. Но тварь всегда оказывалась проворнее. Цинично ухмыляясь, он приказывал говорить слова любви, доводя до истерики абсурдностью пожелания. Нож неизменно выпадал из рук, будто не было у нее над ним власти. Как и над драконом… Их точно было больше тридцати. Прямых воспаленных надрезов. Некоторые гноились.       - Зачем ты с собой это делаешь? - однажды спросила она, получив в ответ лишь презрительное хмыканье. Теперь все превратились в шрамы. Похожие на ее и совсем другие. Наверняка, их и не видать вовсе! Перекрыли новые, упрятали под собой прозрачным частоколом. Алис знала… Душой своей материнской чувствовала! Не отдаст ублюдок Анну. Вцепится в девочку ее когтями драконьими да утащит на потеху себе и выродкам своим в Гавань эту. Будь она трижды проклята! Знала! И все равно пошла! Может больше для того, чтобы перед смертью страху в глаза взглянуть да себя понять. Помнила Алис, что не просто так рассматривала его ночами, прислушиваясь к дыханию глубокому. Любовалась она им. Страшно сказать… Ненавидела и насмотреться не могла на профиль его, что острее любого ножа был. Сперва боялась до ужаса, а потом привыкать начала. Стало казаться, что знает она его. Что не монстр он вовсе, а лишь испуганный до полусмерти мальчишка, что ищет облегчения в ее объятиях. Много раз он был нежен, подтверждая догадку. Чуть меньше - жесток. Еще меньше - холоден и задумчив. Ему нравилось, если она сама, подчинившись странному материнскому порыву, прижимала его к себе, утешала, гладила, качала, словно дитя. По началу лик его отталкивал. Морда драконья из острых углов сложенная. Глянешь, и кровь в жилах стынет. Это потом женщина подметила гармонию грубых черт, пронизанных истинно королевским величием. Не мог человек быть настолько гармоничным даже с уродством. Только Бог. Ее бог, что мог любить и наказывать, дарить ласку и боль. Однажды Алис призналась ему. Пряча глаза, пока дракон задумчиво рассматривал едва поджившие раны, шепнула ужасное: «Кажется, я люблю тебя…» Сердце больно екнуло, протестуя. Кричало, что неправда это! А взгляд так и возвращался к венке на шее, которую ни поцеловать, ни перегрызть сил не было. Иногда он говорил, что сталь больше не причинит ей боли. Прятал взгляд. Было ли ему стыдно? Едва ли! Потом все повторялось, сливаясь в безумную круговерть из одиночества, нежности, боли, проклятых букв чужого имени, крови… Кроме своего Бога, она видела только служанку. Та молча приносила еду, молча разжигала камин, молча готовила воду для омовения… Молча меняла простыни. Алис всегда было стыдно за яркие узоры на гладкой кипенно-белой ткани. Будто они были ее виной. В дни, когда все было особенно плохо, служанка бросала на нее робкие сочувствующие взгляды, от которых становилось тошно. Но чаще презрительно поджимала губы, едва завидев засохшие следы похоти. Должно быть, ей претило прислуживать шлюхе. Немой она не была, но не обмолвилась ни единым словом с той, которую почитала грязной. Интересно, сочла бы она таковой королеву, столь умело изукрашенную следами драконьей страсти? Эту суку, что так нагло льнула к Анне! Будто имела на нее право! Там, во дворе, возмущения хватило лишь на мгновение, пока Алис не увидела воспаленную рану на груди дочери. Она видела их так много, что не могла спутать. Такое могла сотворить только сталь! Злая холодная грызла идеальную кожу ее девочки… Сокровенные жуткие страхи ядовитыми сгустками заполняли сознание, лишая логики, четкости. … Это мог быть только ОН… Его мальчишка - слабак… Восторженный идиот, польстившийся на ядовитую кровь в девичьих венах… Настоящий дракон берет, что хочет…Узы крови для него желаннее власти… Поэтому она плачет?.. Шепчет, что ей нужна мать… Конечно, мама поможет! Поможет… И они вновь будут вместе… Интересно, его сука-жена знает?.. Скорее, на том свете, чем на этом, но будут… Дракон умрет. … Дракон умрет…       - Я все сделаю! Как надо сделаю. Поняла меня? Скажи, что поняла!       - Поняла, мамочка… Сдохнет, утонув в собственной ядовитой крови. Однажды один купец предложил ей выбор - деньги или маленькая металлическая колбочка, доверху полная прозрачной субстанцией. Алис помогла его сыну не отлететь в мир иной от болезни, что белесым треугольником выступала на детском личике, выкручивала ноги… Больше, конечно, случай помог! Да и мальчишка был очень сильный, но отец готов был целовать следы лекарки.       - Что это? - подняв брови, спросила Алис.       - Чистая смерть. Вода, измененная магией. - ухмыльнулся мужчина. - Ни один человек не устоит перед ней. Собрав все силы, Алис сползла с постели и, задыхаясь, поковыляла к стеллажам, казавшимся в ночи темными и мрачными, согнулась в три погибели, чтобы запустить руку в тайничок, выдолбленный в стене в незапамятные времена. В холодной сырой нише дремала железная шкатулка с бесценными сокровищами - прядками волос. Четыре были темными и тоненькими. Младенческими. Одна - платиновая. Его. А между ними дремала смерть…

***

Ублюдок приказал не впускать ее в замок. Смешно! Харренхолл был домом Алис долгие годы. Она знала все до последнего входы, выходы и потаенные тропы, скрытые в толще стен. Это он и его свора здесь чужие, а ей сам камень помогает! Вот и прокралась ведьма тише самой ничтожной мышки в жилую часть замка, один только раз заприметив широкую спину непутевого гвардейца, что отчаянно тянул рот в приступе неудержимой зевоты, приткнувшись у длинного стрельчатого оконца. Обошла его стороной и все… Больше никого и не было. Даже покои королевские без охраны стояли! Где-то поблизости слышался мужской говор, но самих блюстителей порядка и след простыл. Алис сперва даже растерялась. Неужели так просто?! Во времена принца-регента даже блоха не проскочила бы незаметно! А нынче она совершенно спокойно стояла посреди просторной спальни с сотнями оплывших свечных огароков и огромной разобранной постелью. Простынь хранила следы семени, а от всего ложа в целом невыносимо разило… им. Мятой, сталью и еще чем-то цветочным. Женщина невольно задержала глаз на хаосе подушек и одеял, пытаясь отыскать следы излишеств другого рода, но ничего не было. Сложно! Очень сложно! Чего здесь касается только он и никто другой? Что здесь настолько личное, что не привлечет чужого внимания? Алис в задумчивости кружила по комнате, пристально рассматривая туалетные безделушки, письменные принадлежности, одежду, редкие украшения. Не то! Все не то! Большая часть вещей принадлежала драконьей королеве. Женская ерунда, позаимствованная у Анны. С собой Люцерис притащила в переметной суме лишь одно-единственное платье да гребень белой слоновьей кости. И то лишь потому, что ничто другое не брало спутанные каштановые локоны. В еду бы влить! В вино! Чтобы кровь выплеснулась наружу вперемешку с алой терпкостью… Ах, как хорошо бы было! Вот и кувшин здесь… Роскошный такой. Серебро с золотом. Почти полный… Ведьма даже задумалась. Крепенько так задумалась! Может и бог с ней, с возлюбленной его? Подохнет так подохнет! Туда ей и дорога! Он же все это… Из-за нее делал. Говорил, что ее рука подарила ему самую острую боль в жизни. Алис даже иной раз казалось, что ему хочется испытать вновь что-то подобное. А что удивительного? Он же псих! Давно уж е*нулся… Или такой родился. Она даже крышечку приоткрыла и заглянула внутрь на спокойную черную гладь. Пара капель… Всего пара капель, и от короля и королевы останутся только бренные оболочки. А если выпьет только она?! Нет! Эх, если бы точно знать… В глазах двоилось. Руки дрожали. Сердце собиралось вот-вот разорваться, передав Алис Риверс в руки Неведомого. Да знала она! Шкурой чувствовала, что близок конец! Вот сдохнет прям здесь, а он девочку ее мучить будет… Превратит в изломанное нечто, что будет вздрагивать при мышином писке. Уничтожит. Рука легла на сердце, желая успокоить, усмирить боль, что вновь распускала жгучие щупальца за грудиной. Да что же делать?! Что? Солнечный луч прорвался сквозь плотное облачко, залил письменный стол жестким белым сиянием. Лучи радугой преломились в драгоценных каменьях, вживленных рукой мастера в ножны кинжала, мирно дремлющего на стопке с листами чистой сероватой бумаги. Женщина оторопела. От красоты этой, а еще от озарения внезапного. О, благодарю тебя, Матерь милостивая! Путь указала! Единственный, что беду от доченьки отвести может! Радостью засветились колдовские глаза старухи. Вот оно! То самое, что принадлежит только королю. Вещь, которой касаются только его пальцы. Лезвие, которым он по-прежнему тешит черную часть своей животной натуры. Она видела! Видела, что Эймонд с ним делал… Капли аккуратно втекли в идеальные ножны, обильно напитав сталь. Сегодня или завтра утащит костяная рука выродка драконьего прямиком на самое дно Седьмого Пекла. Самое глубокое! Самое горячее дно! Где жарятся на огромных вертелах грешники без кожи. Убийцы, чудовища, страшнее которых не знала земля. Вдохнула Алис свободно. Как девочка молодая! Камень с души упал будто! И уходить собралась… Ногой шарк, а из под туфли покатилось что-то со звоном. Прыг-прыг по камню да на ковер голубой влетело, затихло… Кровь застыла под кожей при виде короткого ножа с темной костяной ручкой… Она знала его. Помнила каждый изгиб, остроту лезвия, холод стали. Помнила, как ладно ложится в ладонь рукоять, становясь ее продолжением. Стальным когтем, которым так приятно вскрывать кожу. Тонкие порезы или глубокие раны выходят из под него идеально красивыми. Будто орудие это не мясника, а резчика, что парой игривых росчерков может запросто украсить любую, даже самую капризную, поверхность замысловатым изящным узором.       - Этого вы хотите?.. - больные черные глаза слепо устремились вверх, навстречу Богам, швырнувшим ей под ноги вещь, причинившую столько боли. Ответа не было, лишь боль за грудиной да шум в ушах. Блеск стали подтверждал страшную догадку лучше любых слов. … За жизнь платят жизнью… Чудовище умрет, но и она должна уплатить цену, назначенную свыше.

***

Здесь все также. Давящие темные стены темно серого камня. Тяжелые портьеры в пол. Если их задернуть, темно будет даже самым ярким днем. Камин, слишком большой для скромной спаленки. Крепкий лакированный стол. Несколько стульев. … И постель… Ложе позора. Жертвенный камень, укрытый прогнившей периной. Колода для разделки мяса. Интересно, пахнет ли она еще кровью? Алис вдохнула полной грудью, с удивлением обнаружив, что боль отступила. Сырость. Запустение. Пыль. Отчетливые нотки гниения. Очень похоже на крипту. За многие годы ей наконец-то спокойно. Здесь ее настоящее место. Дракон вышвырнул ее, подарив жизнь и ей, и ребенку в ее чреве. И она пользовалась щедрым даром сполна… Каждую ночь возвращаясь сюда. В эту постель. Держала нож в руке у самого его горла. Наблюдала звериный оскал улыбки, когда он перехватывал ее руку. Чувствовала все снова и снова. Она жила, растила дочь, лечила людей, смеялась, говорила, ела… Оставаясь здесь. И теперь, заперев за спиной дверь, женщина впервые не чувствовала страха. Она там где нужно. Солнце клонилось к закату, заливая комнатушку кровавым багрянцем. … Красное… Красное… Красное… Стекает по стенам. Расплывается лужами. Заполняет воздух металлическими испарениями. Блестит. Переливается. Манит. Дракон сдохнет, а может уже сдох. Осталась только она. И лезвие. То самое лезвие. Каждым шрамом она помнила все до последнего его изгибы. Знала длину и благодарила за запредельную остроту и отсутствие зазубрин. Сперва было почти не больно. Сталь милостива. Лишь потом, когда он касался ран. Не спеша Алис опустилась на постель. Так же мягко… Помедлив мгновение женщина забралась поглубже, чтобы привалиться к резной спинке белого дерева. … Красное лезвие… Красная кожа…Черные вены… Черная кровь… Неправильно. Что-то неправильно. Почему она черная, если все вокруг красное?.. Черное впитывалось в иссохшую изголодавшуюся ткань, заполняя излюбленным лакомством. Больше. Еще больше. Голова блаженно закружилась. Дракон сохранил ей жизнь ради Анны. Теперь пришло время вернуть все на свои места.

***

Альберт не мог отвести взгляда от бьющегося в предсмертных корчах тела. Милый Лорри хрипел в луже крови на потеху публике, а юный Пик вновь видел идеальный лик друга, застывший посмертной маской. Кто-то невольно пнул его в плечо, вытащив из забытья. Сморгнув невольные слезы, мальчишка осмотрелся, мигом обнаружив в отдалении бешено трепещущие на широкой спине платиновые пряди его милости. Не выдержал? Неужто все эти россказни про жестокость драконьего правителя - чистой воды ложь? Или… Или… Куда он идет?.. К башне Призраков? Но там пусто! Разруха да запустение! Наверно, поплохело ему! Да он только что руки резал…       - Твою ж мать! Да чтоб вас всех! Зае*али! Посторонись, сын шлюхи! - сыпал мальчишка ругательствами, пробиваясь сквозь толпу, жаждущую поближе осмотреть труп. Что ни говори, а чужая кончина - отличное развлечение! Краем уха Пик слышал, как истошно кричит женщина. Да мало ли! Он бы и сам заорал, если б можно было. От ужасов этих… От бессилия… Эймонд скрылся в черном провале, даже не озаботившись факелом, что был предусмотрительно воткнут в железную скобу у самых дверей.       - Седьмое Пекло! - запнувшись о порог, Альберт с грохотом ввалился следом. В шаге за спиной было светло. Светило неотвратимо входило в зенит, проникало в самые сокровенные уголки двора, забитого до отказа людьми. А здесь путь освещало только мерцание перед глазами, хранившее очертание дверного проема. Еще раз выругавшись, Пик прибавил ходу, боясь потерять короля в хитросплетениях каменных ходов. Случись что, королева ему не простит! Это он тут нынче за все отвечает! И за ополоумевших драконов тоже! Какая сука проектировала каменную клоаку?! Ни дать, ни взять муравейник! Хорошо еще правитель ходит так… Ну, как только он и ходит. Стремительно, но не спешно. Медленно, но неотвратимо. Как сама смерть… Альберт даже оглянулся. Но позади уже тоже было темно. Шаги звучали тише, и Пик поспешил вперед, подпрыгнув, что бодрый козлик. Побежал, побежал… Да пробежал! Мимо пробежал! У него спина такая широкая, что весь проем дверной заняла! Только через пять шагов и понял, что позади, вроде как, светлее было.       - Ваша милость, вы чего здесь… - начал было мальчишка, с опаской приближаясь к стройной фигуре, что прерывисто тяжело дышала. Ну, бык взбешенный и все тут! Мурашки от загривка табуном вниз шууууух… Гадость! Эймонд вздрогнул, медленно разворачиваясь. В полутьме взгляды встретились, и единственный глаз странно моргнул, словно не понимая, кто перед его обладателем.       - Отдай эту падаль свиньям. - с угрожающим шипением еле слышно рыкнул дракон. Оттолкнув мальчишку Пика с дороги, король помчался назад, а Альберт боязливо заглянул внутрь, аккуратно вытянув шею.       - Седьмое Пекло… - челюсть отпала так низко, что едва об пол не ударилась. На огромной для столь скромной комнаты постели, привалившись спиной к изголовью, сидела женщина. Голова бессильно свесилась на грудь, больно упершись в нее подбородком. Ноги были подобраны под себя, а руки раскинуты по сторонам ладонями вверх. Можно было подумать, что она молится или что-то типа того, но удушающий смрад стухшей крови и рой гудящих зеленых мух говорили обратное. Челюсть подобралась, и мальчишка, набравшись смелости, сделал пару шагов вперед, чтобы рассмотреть лицо покойницы.       - Пресвятая Седмица… - в ужасе отпрянул он, увидав, как из синеватой ноздри выползает муха. - Как же Анна теперь…

***

… Не Коль… Эймонд смотрел на веснушчатое лицо сына десницы, с трудом выныривая в реальность. Когда он успел провалиться в прошлое? Когда мелькнула тошнотворная мысль, что волосы Лорренса Талли походят на волосы Стронгов? Когда понял кто именно желал ему смерти так отчаянно, что походя убил Рейнора? Когда развернулся навстречу толпе и не мог сообразить его это люди или сына? Когда не смог понять, кто ревет за стенами Харренхолла, растревоженный гомоном сотен голосов? Каннибал? Вхагар? Или когда шагнул во тьму?.. В ней легко потерять время, потерять нужный поворот… Потерять себя. Это человек палил свечи сотнями, боясь увидеть призраков прошлого. Дракон не нуждался в свете. Это он был здесь верховным чудовищем и мог найти покои своей жертвы по тонкому аромату страха даже в идеальной тьме. В тот момент Эймонд не помнил про дочь, сына, кровавые ужасы смерти да и вообще про все последние годы. Он шел туда, где оставил ее, чтобы сожрать. … Тварь сбежала… Слишком далеко, чтобы дотянулась когтистая лапа. А теперь еще этот юнец перепуганного таращился на него точно на умалишенного. Силой воли подавив желание выплеснуть накопившийся гнев на навязчивого мальчишку, Эймонд растерянно побрел обратно, натыкаясь в темноте на выступы. Пальцы скользили по сыроватой стене. Горячее по холодному. Живое по мертвому. Лабиринт. Чудовище заперли в лабиринте, чтобы оно не вредило живым, плутая во тьме. Сил пугаться не было. Ничто не удержит дракона. Нет сил, способных одолеть его. Сам Неведомый отказывался от него не раз и не два.. Двор, залитый ядовитыми белыми лучами ярящегося светила, был необычайно тих, но король не придал этому значения. Может они все призраки… Стоят и таращатся на него бессмысленными осоловелыми глазами, проклиная как губителя душ. По мере того, как Эймонд шагал вперед, толпа расступалась, освобождая коридор ведущий по диагонали к дальнему концу двора, будто знала, что ему надо именно туда. Людское море с тихим шорохом сходилось за спиной, преграждая путь к отступлению. Даже не опустив взгляд, Эймонд прошествовал мимо трупа лорда Талли, который прикрыли какой-то засаленной тряпкой.       - Ребенок жив, ваша милость… - заискивающе заглянул ему в лицо сир Локвуд и последним отступил с его дороги, открыв взору короля еще одну смерть. Ни одна мышца не дрогнула на каменном лике дракона, пока он смотрел на распростертое на теплом сером камне тело племянницы, прижимавшей к груди младенца. Леди Элинор истошно пищала, а никто так и не удосужился забрать ее из мертвых рук матери.       - Мы собирались расходиться, когда принцесса… - сир Локвуд в растерянности тер переносицу, стараясь держаться подальше от Эймонда. Вытекая тонкой струйкой из-под платиновой головки Джехейры алое впитывалось в зазоры меж камней, будто под ними жило голодное чудище, страдающее жаждой. Также жадно оно глотало и кровь Стронгов. Проглотит и любую другую.       - Отдайте младенца королеве. - нехотя выдавил Эймонд и, развернувшись на каблуках, устремился прочь за пределы замковых стен…

***

Туман окутал мир непроницаемой молочной взвесью. Ощутимо плотный и густой он гасил звуки, затыкая уши холодными липкими щупальцами. Все, что слышал Эйгон, были хлопки мощных изумрудных крыльев и глубокое размеренное дыхание злобной фурии. Твари пришелся по душе приказ покинуть Дрифтмарк. Должно быть, она прониклась неприязнью всадника к этому месту и его обитателям. Оттолкнувшись от земли одним рывком, Чаргос воспарила над замком, что сиял во тьме точно золотое ожерелье. То самое, что скрылось в глубоком кармане.       - Naejot Zaldrīzes dōron. ( К Драконьему камню.) - приказал Эйгон и бросил поводья, предоставив ее величеству самостоятельно выбирать дорогу. Тем более, что во тьме возможности сориентироваться не было. С рассветом пришел туман. Принц уж было решил, что Зеленая Королева не найдет драконью цитадель. Ошибся. Внезапно сложив крылья, Чаргос отвесно рухнула вниз, перепугав наездника. Похоже гадине нравилось щекотать нервишки Эйгону, не позволяя забыть, что служит она ему по доброй воле, а не на униженном основании. Да, вредная ящерица выполняла команды, но только потому что находила его достойным отдавать их. Нутром чуяла родство душ, пока еще не явившее себя миру во всей красе. Туман вплетал в темные кудри влагу, отежеляя их, скручивая в плотные тяжелые спирали, осыпал ледяными поцелуями высокие скулы, холодными щупальцами щекотал за кожаным воротником, сбивал дыхание тугим потоком, бьющим в лицо. Вот она! Абсолютная свобода! Он падает, сам не зная куда, отдав свою жизнь прекраснейшей женщине на свете! Его единственной королеве! Бах! Кости сотряслись мощной ударной волной. Может, и сломались бы, не надели природа юнца мощным корсетом из стальных мышц. Да, он тяжел и неповоротлив в бою и в танце, не так легок и изящен, как Рейнор или отец, зато чертовски силен и вынослив! И плевать на грязноватую примесь в венах! Эйгон даже мысленно поклонился распутной бабке за то, что выбрала в отцы Люцерис такого мощного мужика, как Харвин Стронг. Чаргос повредила мост. Еще бы! Влетела едва не на полной скорости, точно снаряд, выпущенный из пращи. Здесь приземлялась Сиракс, прочно уцепившись когтями за широкие каменные ограждения. Дремал Караксес, непринужденно распластав на солнце змеиное тело. Но именно Чаргос оставила после себя приличную выбоину и, довольно заурчав, оглянулась на потрепанного всадника.       - Могла бы полегче… - недовольно хмыкнул Эйгон, скатываясь с услужливо пригнутого крыла. Тварь играючи подтолкнула носом широкую спину, дыхнув горячим смрадным дыханием, пронизанным густым ароматом серы. Вали, мол, и не указывай! Вредная сучка! Будь она женщиной, он бы трахнул ее. Жестко и грязно, чтобы знала свое место. Но пока что именно злобная змея с упорством демонстрировала, кто здесь главный. Приходилось мириться. Все же ее невозможно не любить! Как невозможно не любить свое отражение…

***

Хоть принц и не был чрезмерно тщеславен, принимая без лишнего пафоса все то, что полагалось наследнику Железного трона, но сама мысль, что именно он, Эйгон Таргариен, - хозяин столь мощной древней цитадели, как Драконий камень, грела мужское самолюбие. Даже его отца… Да что уж там! Даже первого сына короля Визериса обошла эта честь! А он мог делать здесь, что душе заблагорассудится! Проходя по темным пустым залам, принц представлял их кипящими жизнью. Вот Эйгон Завоеватель обнимает свою Рейнис за талию, а вот яростная Висенья смотрит, как за окном приземляется Вхагар. Вот военный совет, с которого началось завоевание Вестероса. Люди… Вокруг много людей. Все здесь звенит, наполненное хором голосов наследников Валирии, кровь которых в его венах. Принцу нравилось думать, что когда-нибудь Чаргос разнесет до размеров Вхагар. Характер итак такой же вредный! И они будут наводить ужас одним своим видом. Раз и навсегда поставят на колени спесивых дорнийцев, прижмут к ногтю пиратов и, может даже, вместе с Рейнором отправятся за море, чтобы устроить на том берегу мощный анклав… Иногда Эйгон жалел, что у них нет сестер. Подарив ему все, Боги обделили его главным - возможностью продолжить род, не мешая драконью кровь с недостойными. Но чего нет - того нет. Глупо переживать о подобном, когда за дверью спальня матери твоего будущего наследника! Элейна спала. Хрупкая и беззащитная. Свернувшись клубочком и плотно обвив подушку ручками. Говорят так спят те, кому не хватает любви. Он и сам часто так спал, смутно желая, чтобы вместо горячей пуховой мягкости было теплое женское тело. Стараясь не шуметь, Эйгон быстро расправился с тугой шнуровкой сапог, поспешно стянул камзол, оставшись в одной исподней льняной рубахе, скинул бриджи. Полюбовавшись мгновение пленительными изгибами женского тела, едва скрытыми тонким покрывалом, юноша с кошачьей грацией втек в пленительную мягкость дорогих тканей, желая одного: зарыться носом в золотые пряди, согреться, прижавшись к теплому податливому телу, промурчать теплые слова и заснуть подле нее, забыв до утра про то, кем он стал. Но тонкий розовый аромат девичьей кожи свел с ума первым же вдохом.       - Пекло, Эли… Ты такая… - сдавленно шепнул он, чувствуя, как мгновенно вспыхнул внизу живота огненный клубок возбуждения. Элейна томно вздохнула, еще блуждая на грани сна и реальности, и юноша потерял остатки рассудка. Тонкие губы впились в девичью шею, хищно и голодно. Руки в упоении зашарили по телу, возбуждающему каждым дюймом. Грудь налилась и уже не вмещалась в ладонь. Мягкая. С тугими горячими сосками. Животик уже был весьма ощутим. Твердый и выпуклый. Ужасно приятный на ощупь. Принц ни разу не был в постели с беременной и теперь от этой новизны приятно кружилась голова и щекотало в груди.       - Эйгон… Ты?.. Ты… - немного удивленно шепнула девушка, разворачиваясь навстречу пылающему юнцу.       - Тшшш… Тише… - чувственно шепнул он ей в губы. - Ты нужна мне. … Жизнь... В каждом касании, поцелуе, движении. Прекрасная, горячая, одуряющая. Жизнь текла огнем в венах. Ускоряла пульс. Срывала тяжелые сладкие стоны с зацелованых губ. Розовым маслом горчила на языке. Пряталась в тугом лоне под нежным бархатом кожи. Выступала солеными каплями на истерзанной заласканной коже. Мерцала на дне глаз жгучей похотью. До боли сжимала белую кожу. Принц аккуратно притянул Элейну к самому краю постели и, соскользнув на ковер, устроился меж стройных ножек. Наощупь притерся сочащейся прозрачными каплями головкой к влажному входу, изнемогая от желания грубо вдолбиться. Взгляд скользнул от губ прелестницы вниз к груди, подрагивающей в сбивчивых тяжелых вдохах, к ребрам, судорожно расширяющихся и сжимающихся, к животу… Незнакомая удушающая нежность захлестнула с головой и, ужасно смутившись, Эйгон порывисто припал губами к вместилищу новой жизни, что определенно стоила смерти той… другой…       - Эйгон… - удивленно выдохнула Элейна. Пальчики забрались в густые шоколадные кудри и ласково прижали пылающую огненным румянцем щеку к животу. Чувства переполняли, не вмещаясь в израненное нутро. Отчаянно хотелось услышать слова любви, стоном сходящие с девичьих уст, и самому шептать в ответ горячие признания, но что-то мешало. Застряло неприятным комком в горле, лишило голоса… Эйгон прочертил мокрую дорожку из поцелуев от пупка ниже, чтобы изумиться открывшемуся виду. Все было совсем не так, как ему запомнилось. Аккуратная нежно розовая промежность потемнела, лепестки нижних губ сладко набухли, существенно увеличившись. Он мог бы целовать их вечно, лаская языком, губами, втягивая в рот под изумительный аккомпанемент робких стонов. Силой разведенные бедра дрожали все больше, а сила воли таяла с каждым дерганым движением Элейны ему навстречу.       - Держу тебя… Держу… - зашептал Эйгон, понятув ее на себя еще ближе. Поцелуи, толчки, ногти под кожей. Сладко. Сладко… Невыносимо. И больно немного. Да что там! Много! Очень-очень больно… Он хотел. Очень хотел сказать три заветных слова, что ни разу не слетали с тонких избалованных губ. Выплеснуть горечь из сердца терпкой солоноватой спермой и волшебным оправданием животной жестокости. … Не смог…

***

      - Сегодня ты станешь моей женой. Как ни настаивала Элейна, юноша не покинул пропахшую похотью постель с рассветом. А затем и вовсе в чем мать родила вышел к прислуге с приказом подать завтрак в опочивальню. … Свободный… Отчего раньше ей казалось, что Эйгон похож на нее? Элейна помнила его старательно шепчущим слова молитвы в день Матери. Принц выглядел истинно верующим, как и ее собственный отец. Он казался робким и нерешительным, когда со стыдливо пылающими щеками говорил об очередном увлечении. Макет Гавани! Дотошная кропотливая работа, требующая океан времени и железной выдержки. Казался мягким… Мечтательно смотрел в глубину Черноводного залива этими своими изумительными фиалковыми глазами в обрамлении густых черных ресниц, пока она читала ему о строительстве замка на Драконьем камне с его бесконечными драконьими головами. Это был он. И, пожалуй, милая Эли могла бы сказать, что любит его всем сердцем, как любят суженного. Но… Вместе с тем, он был тем суровым молодым мужчиной, что без жалости вершил казнь на площади перед Логовом. Он был тем, кто жадно и импульсивно берет что хочет, не заботясь о последствиях. Вспыхивал в припадках разрушительного гнева, что запросто мог испепелить все вокруг. Этот другой Эйгон пугал девушку до холодного озноба, как в ту ночь, когда заявил права на ее тело. И теперь знакомое неприятное чувство судорогой свело все тело, едва слова слетели с губ принца. Небесно голубые глаза тупо воззрились в задумчивый лик юнца, заставив того тяжело сглотнуть.       - Денейра… Ее больше нет. - не дождавшись вопроса, глухо выдавил Эйгон уставившись в тарелку. Маленькие мягкие ручки, которыми Эли ласкала его совсем недавно, скользнули под стол. Спрятались. Строгие губки исчезли с лица, плотно сжавшись. И вся она застыла точно статуя, вытесанная из мрамора талантливым умельцем. Мальчишка ждал чего угодно. Вздоха облегчения, радости, гнева… Только не этой тягостной тишины, пронизанной испугом.       - Это была Чаргос. Я не планировал… - руки сжались в кулаки на кипенно-белой скатерти. - Она сама спровоцировала… Эйгон поднял глаза, но Элейна увернулась от взгляда. Бледная и напряженная она, казалось, не знала куда деться от его откровений.       - Что ты молчишь? - невольно повысил он голос, чтобы разрушить гнетущее безмолвие.. - Скажи что-нибудь! Скажи, что я чудовище! Убийца! Скажи! Тишина. Чистая. Кристальная. Напряженная.       - Я сделал это ради тебя! Ради нас. - рука неловко упала на стол с глухим ударом. Элейна вздрогнула. - Я мог соврать, но я честен перед тобой. Тишина.       - Седьмое Пекло! - заорал Эйгон, окончательно выходя из себя. - Я спалил суку не для того, чтобы ты просто отвернулась! Смотри на меня!!! Часть посуды слетела на пол с оглушающим грохотом, когда принц вскочил на ноги. Грудь ходила ходуном. Глаза метали молнии. Дыхание вырывалось будто бы с облачками дыма.       - Смотри. На. Меня. - с угрозой прорычал он, нависая над девушкой. Большие испуганные глаза плавно скользнули вдоль его тела, и Элейна ужасно медленно моргнула, встретившись с ним взглядом. В холодной голубой бездне рождалось что-то враждебное, непривычно колючее, жесткое.       - Ну! - в запале Эйгон и не понимал, что пугает ее.       - Свадьбы не будет. - тонкие губы едва разлепились, чтобы ошарашить его отрезавляющими словами.       - Что?.. - растерянно выдохнул принц, не поверив собственным ушам.       - Никакой свадьбы не будет, Эйгон. - упрямо повторила Элейна, твердо упершись в него взглядом. - Лучше жить в позоре, чем отмывать всю жизнь руки от крови. Смертельная бледность согнала с щек приставучий стронговский румянец, так неудачно унаследованный от матери, явив яркое сходство с Эймондом. Полыхнув в пространство испепеляющей волной огненного бешества, Эйгон шагнул ближе к девушке.       - Что ж… Это твой выбор. - наклонившис, он рванул ее вверх, сжав со всей дури тонкое плечико. - Ты передумаешь, но пути назад не будет. - прошипел он ей в лицо.       - Не передумаю. - твердо сказала она.

***

Молитва - спасение для раненных душ. В ней успокоение и дурман. Лекарство, затягивающее раны лживыми обещаниями лучшей жизни где-то за гранью. Никого еще не сберегли молитвы, не воскресили покаяния. Боги слепы и глухи. Чудовища в каменных масках, пьющие безнадежную отчаянную веру в чудо. Люцерис знала, и все равно опустилась на колени перед кровоточащим ликом древнего божества. Внимательно рассматривая древесную кожу, изборожденную глубокими морщинами, женщина думала лишь об одном - за что судьба, проведение, Боги или что там царапает грядущее на каменных скрижалях жизни наказывают ее? Что она делает такого, из-за чего несчастья сыпятся одно за одним точно из рога изобилия? За какой грех надо отдать жизнь собственного ребенка? За что она отдала его? За любовь? Всю жизнь она любит чудовище. Ласкает, лечит раны, баюкает на груди, утешает, ублажает, наставляет… Зная, что путь его ведет в Пекло. Его руки в крови виновных и невинных, и драконья королева должна разделить грехи мужа. А значит и цену, которую назначили за них Семеро. Сегодня кровавые слезы лились особенно сильно. Ручейки алого стекали с четырнадцати глубоких ран густым киселем, уходя в почву у самых корней. Говорят, чардрева плачут обильнее в те дни, когда вершится немыслимое зло. Значит, сегодня тоже кто-то умрет. Слепо упершись больными глазами в место, где багряный сок встречался с земной твердью, Люцерис забормотала привычные слова. Если повторить их много-много раз, станет легче. Совсем немного. Анна отказалась присоединиться. Дерзко фыркнув, сказала, что не будет говорить с Богами, укравшими у нее возлюбленного. Лучше уж побыть наедине с мутными водами озера. Они хотя бы честны и баюкают теперь ее миленького в теплой бездонной синеве.       - Матерь всеблагая… Всемилостивая… Сбереги сына моего в лоне своем… Прости прегрешения его вольные и невольные… - шептали изорванные в кровь губы. Где-то там, позади, ее чудовище жрет по кускам мальчишку Талли. Еще одна жертва кровавого безумия, что закончится лишь со смертью Эймонда. Гомон толпы проникал даже в этот спокойный уголок, где порхали пчелы и бабочки, пели птицы. Мрази думают, что кровью можно смыть кровь. Возможно, если говорить громче, то перестанешь их слышать. Люцерис не знала сколько времени провела у подножия древа веры. Секунды сменялись минутами, минуты часами… Кажется, кто-то предлагал вернуться в замок к обеду, но королева и не услышала, погрузившись в глубокий целебный транс. Перед глазами проносились сладкие картины давно минувшего прошлого, причудливо перекрываясь. Она и Джейс бились на деревянных мечах у самой кромки воды, пока Эйгон и Рейнор резвились в прибое.       - Пора к столу, милые! - звонко кричала сверху она или Рейнира. Джейс улыбался и опускал меч, а Рейнор упрямо нырял в воду, утаскивая за собой брата. «Подождет!» Люцерис неглубоко поверхностно дышала, насыщаясь ароматами цветов и кровавого древесного сока, пахнущего жизнью и горечью. Грудь едва заметно вздымалась в неглубоком вырезе скромного темного платья.       - Будь милостива и добра… Даруй покой и забвение… На щеку села темная бабочка, ужасно защекатав кожу, и королева невольно отмахнулась рукой. Жирно поблескивающая частичка встрепенулась и закружилась в призрачных воздушных потоках, неловко сорванная с насиженного места. … Пепел… Только теперь Люк немного пришла в себя и наконец ощутила насыщенный запах гари, что приносили с запада лёгкие порывы свежего ветра. Из-за стены к солнцу поднимался огромный столб густого плотного дыма. Заломив руки в жесте полнейшего отчаяния, королева шепнула:       - Что ты наделал, Эймонд?..

***

      - Эй, Селиса! Слыхала новость? - навстречу Селисе неслась пышнотелая красотка Энн-Мари, беременная, поди уж, пятым отпрыском сапожника Альфреда, прозванного Кривым Гвоздем за характерное отличие ниже пояса. Весь Хилсайд в недоумении пожимал плечами, заприметив очередную покатую выпуклость пузика Энн-Мари. И как только они кривулькой этой обходятся?!       - Что там еще? - недовольно повела плечами девчонка. Надо ж до чего дошло! Не она новости свежие разносит, а не пойми кто! Из-за Анны все! Из-за этой паршивки!       - Принц помер! - круглое личико сияло точно смазанный маслом оладушек. Еще бы! Новость-то хоть и неприятная, зато КАКАЯ!!! Принцы они ж не часто мрут! Да еще те, что с простыми девками волындаются! Селиса тупо вытаращилась и икнула, а Энн-Мари, крайне довольная произведенным эффектом, давай дальше подробностями сыпать.       - Да! Помер! Тот, которого Ринор звать. Траванули говорят! Яду подсыпали, а он как давай кровищей блевать… Оооооо… Говорят, вся так и вышла! А тело без крови оно ж маленькое, убогое! Папаша евонный даже в крипту класть не пожелал. Говорит, мол, дракону киньте, пущай жрет…       - Ты что мелешь, дура?! - возопила Селиса, обалдев от глупости тупой бабы, и руки в боки уперла. - Муж последние мозги вытрахал?! Сама хоть слышишь, что изо рта вылетает?!       - Сама дура! - не отступала та. - Мне так слово в слово портниха сказала, а той Берта-Боберта, а ей сын… или муж… Элинды, что поварихой в Черном замке ходит. Она - баба бедовая! Все знает! Помер мальчишка! Нет его! И подалась дальше подолом улицу мести, а за ней малышня стайкой. Один рожу страшную Селисе скорчил да барашком беекнул.       - Пошел ты! - замахнулась на него девчонка. Надо ж беда какая… Неужто правда?.. Как там Анна теперь? Может врут? Потопталась, Селли на месте да решилась к тетушке Алис пойти. Вчера той, правда, не было. Но если правда горе там, то может с дочкой она. Ну, так или иначе живность напоить-накормить надо? Надо! Ишака загнать в стойло. Поди, так на улице и ночевал, бедняжечка… Оно, конечно, жарко нынче и днем, и ночью, а на соломке чистенькой мягкой в родном уголку всяко лучше. Подобрала юбку повыше да засеменила, щеки пухлые надув, что байбак откормленный. Вдруг с неба рев низкий. Дикий такой. Аж кости дрожат дрожью мелкой. Все до последней. Самой малюсенькой. Запрокинула Селиса голову в небо, а там туша серебряная низко-низко идет, а на хребте у нее мужик одноглазый. Патлы белые по ветру развеваются. Рожа злющая. Перекошенная. Встретился с ней взглядом и слово сказал странное. Типа ракарис или арарис или еще что-то такое. Грассирующее неприятно. Не поняла ничего Селиса. Застыла, пялясь на чудо невиданное. Тварь открывала пасть, в глубине которой жаром клокотало голубое пламя…

***

Первой сгорела рыжая девчонка с густой россыпью веснушек на круглом лице и зеленой лентой в волосах. Она тупо таращилась на приближающегося дракона, задрав голову вверх. Даже не пробовала спасти свою никчемную жизнь. Вспыхнула факелом, упала и все. Крикнуть даже не успела. Слишком горячо пламя Каннибала! Милостиво… Дарует мгновенную смерть. Эймонд мог ничего не говорить. Дракон сам чувствовал хаос из ярости и отчаяния, охвативший всадника, делил с ним безумие разрушительного шторма. Ревел, выдыхая потоки невероятно горячего огня, сметающего все на своем пути.       - Dracarys! - шептали бескровные губы вновь и вновь, пока ледяная броня драконьего сердца расходилась, выпуская боль, и впитывая чужие страдания. Стеклянный фиалковый глаз слезился то ли оплакивая глупого невинного мальчика, который жил, чтобы искупить грех принца-регента перед старой сукой, то ли просто от едкого черного дыма, ядом вползавшим в нос, пеплом оседавшим на идеальной платине. Горели домишки, сараи, телеги, лошади, коровы, курицы плясали в огненном оперении. Горела септа. Рыночек, полный народа. Люди разбегались стайками перепуганных крыс. Бежать было некуда. Дракон не щадил никого. Даже девицу с младенцем на руках, что упала на колени в нелепой попытке вымолить сострадание. Черная бездонная воронка безумия тянула на самое дно. Время стиралось. Вроде бы он спал и видел сон о спокойном мирном времени, где дракон сидит на троне, а его королева застыла по левую руку, защищая с уязвимой стороны. У первых ступеней возилась малышня, и дракон знал, что должен защитить их. Один полз вверх… К ногам. «Ты никого из нас не любишь, отец… Почему?» Любовь - самая большая слабость. Дракон не имеет на это права, но, как и люди внизу, не властен над чувствами. Они реальны или лишь морок воспаленного рассудка? Было все это время? Восемнадцать лет! Целая жизнь… Нет, не было. Вчера… А может позавчера Вхагар сожгла Девичий пруд. Они пытались сбить его стрелами, лишь сильнее обозлив драконицу. Никто не смеет обижать ее мальчика!       - Dracarys… - уже спокойнее выходило злое жестокое слово. Да… Ничего не было. Сына, глотающего кровь в предсмертной агонии. Девчонки с больными горячими губами. Злых слов Люцерис, иглами вошедшими под кожу. Ничего… Только пламя и кровь. Горел мост через реку, просыпая куски золы в спокойные зеленоватые воды. Горел яблочный сад, разбрызгивая горячий сладкий сок лопнувшими от жара наливными плодами. Горел лес у воды и уютный ивовый кустарник, что так часто скрывал жаркие свидания влюбленной пары. «Люблю тебя… Люблю… Ты сводишь меня с ума…» запомнили гибкие веточки слова юного принца, потерявшего последние мозги в объятиях возлюбленной. Глупец! Любовь не сводит с ума. С ума сводит боль. И вина… Жалкая лачужка Алис сгорела последней. Эймонд едва не пропустил ее, упрятанную под сенью мощного древа. И лишь испуганный ишачий вопль привлек гнев драконьего владыки и его идеального оружия. Огненная взвесь врезалась в иссохшую крышу, выбила окна, мигом вцепившись горячими щупальцами в оранжевые занавески, скрывающие бесценные лекарские запасы, сожрала листья и ветки старого дуба. Огненный дождь сыпался вниз на обезумевшего Оливера, оставляя подпалины на серой шкуре.       - ИааааааАААААА…. - вопил он, дергая веревку изо всех своих ишачьих сил. Крупная горящая ветвь упала на натянутый до предела канат и пламя милостиво пережгло удавку. Вырвавшись, старичок со всей дури ломанул вперед, в ужасе не видя, что несется прямиком в пылающий поселок. Белые от страха глаза отражали костры, которыми обернулись добротные постройки. Бок дымился. А ишак все бежал… На полочках лопались пузырьки, пузыречки, бутыльки и бутылочки, огромные балоны, освобождая настои, отвары. Тихонько расплавилась металлическая колба с остатками яда, убившим Рейнора, выпарив отраву всю до последней капли. Плащик Анны, в котором девчонка крутила хвостом перед влюбленным дурачком в узких столичных улочках, вспыхнул лишь на секунду, рассыпавшись пеплом. Огонь гудел разъяренным зверем, уничтожая все на своем пути… В драконьей боли сгорело все. Будто и не было никогда. Эймонд не дал укрыться ублюдкам ни в лесу, ни в воде. От трех сотен населения Хилсайда уцелело всего двое: Анна, обретающаяся в Харренхолле, защищенная от ярости дракона его же кровью, и полоумный малый Ронни- Двинь-Кони, восседавший ровно посреди площадки перед септой. Говорят, боги милостивы к юродивым. Вот и закрыли они безумное око короля, не дав увидеть полоумного мальчишку. … Не виновны?.. Конечно, же несчастные ублюдки, жившие больше полутора десятилетий бок о бок с этой сукой, ни в чем не виновны. Но боль может заглушить только боль. Жизнь за жизнь. Кровь за кровь. Око за око. Дракон знал это лучше всех. Боль Алис отлично, хоть и ненадолго, гасила отчаяние, преследовавшее его под сводами Харренхолла. Но старая мразь сбежала слишком далеко… И пришлось платить другим. Во всепоглощающем угаре безумия плавилась драконья броня, обнажая уязвимое человеческое нутро и страдающее отцовское сердце. Дракон не плачет, но в горле Эймонда Таргариена сдавленным рыком клокотало рыдание.

***

      - Отец не вернулся? - первым делом спросил Эйгон, ступив под своды Красного замка. Злой и растерянный принц пытался представить, какое наказание король сочтет подходящим для того, кто подставил по полной его и все государство на пороге войны. Юноша стерпел бы любое, если бы Элейна не пнула его, точно бешеного пса, ищущего последнего прибежища не в том месте. Уж от нее подобного ожидать было невозможно! Суровая и жесткая девушка на его глазах превратилась в богиню правосудия, ничтоже сумняшеся вынесшую приговор всего за пару мгновений. В ее глазах он - чудовище, быть подле которого грех, более тяжкий, чем бесчестье. Неужели правда? Неужели теперь Эйгон Таргариен - монстр, не заслуживающий любви? Но как же мать? Отец творил ужасные вещи, по сравнению с которыми гибель милой Дени - сущая мелочь… А она любит его! Любит! Вдыхая высоко в небе влажный пряный воздух, напоенный ароматами соли и хвои, Эйгон понял главное - если и могло быть между ним и Элейной чистое светлое чувство, то он сам растоптал его ростки, грубо сорвав цветок ее невинности. Горечью на языке осела мысль о том, что не везет ему в этом деле. Влюбляться влюблялся, а так и не полюбил. А теперь никогда уж и не сможет. Чудовищам чуждо мирское, а он теперь - один из них.       - Никак нет, ваше высочество. Король все еще в Харренхолле. - отрапортовал сир Амори, гордый не так давно пожалованным от щедрот милорда десницы белым плащом. Рыцарю доверили опекать наследника Железного трона, а значит не только торчать под дверью его покоев, но и покорным псом следовать везде, куда бы ни пошел Эйгон. - В покоях вас ожидают письма. Сегодня утром с вороном прибыло послание с печатью лорда десницы. Из Харренхолла. С красной печатью. Эйгон поднял бровь. Альберт не пишет срочных посланий с красными печатями. Только пространные многостраничные сочинения, кои можно зачитывать на площади на потеху публике. Все животики надорвут! Очень уж сочно всякие нелепицы описывает! Аж слезы из глаз. И кровь. Ну, от мата, конечно. Матершинник же знатный!       - Что-то произошло? - встревоженно поинтересовался принц, замедляя шаг.       - Нет, ваше высочество. Ничего, о чем бы я знал. - пожал плечами рыцарь. Тревога защекотала в районе солнечного сплетения легче перышка. «Может успеешь увидеть, как лишаются головы во имя любви…» писал Рейнор. Да глупости то! Мать с ним! Не позволит она навредить своему любимчику! Никогда. Костьми ляжет. Горло любому перегрызет. И все же… Все же… Эйгон и не запомнил, как попал в спальню, как сломал восковую печать, как шуршал свиток, открывая страшные строки, кое-как накорябанные дрожащей рукой.

Мужайся, Эгг.

Не я должен сообщать о таком,

да больше некому.

Брата твоего нет больше среди живых. Отравлен подлой рукой заместо короля. Смерти ужасней и представить сложно. Жестокий яд заставил его мучительно страдать перед кончиной. Этим утром тело сожгли по валирийской традиции, а пепел развеяли над Божьим Оком. Теперь Рей с Вхагар. Королева и леди Анна последний ум потеряли от горя. Король жаждет возмездия. Я вою как сука, а легче не делается.

Помолись о нем и о всех нас.

Пик.

Буквы сливались, смешивались, путались, не желая складываться в пронзительную правду, что острее любого стилета вонзилась в грудь, пробив, похоже, насквозь. Свет померк, и Эйгон покачнулся, цепляясь за стол. Рея… Рейнора… Младшего брата с легким нравом, дурацкой длинючей косой и острым языком нет… Совсем нет. Нигде. Не ввалится он больше к нему в постель, воняя перебродившим дешевым пойлом, чтобы поделиться подробностями очередной бурной ночи. Не будет шептать в ухо невероятные пошлости посреди собрания благочестивых лордов Большого совета. Не поделится глупыми юношескими фантазиями. «Ты женишься. Я женюсь. Не, ну, когда-нибудь… Не сегодня! Да! Женюсь! Что? Не веришь? Не верь! А я женюсь! И без всего этого пафосного дерьма! Септы, лизоблюдов… По валирийской традиции. Просто и по-настоящему. Тебе нос утру!» Не потащит поутру махать мечом. «Ждут нас уже, увалень!» Не распсихуется из-за материнской опеки. И никогда не вернется домой… К Эйгону.       - Будь все проклято. - прорычал принц, с силой комкая письмецо, что далось мальчишке Пику с большим трудом. Да у кого ж рука поднимется настолько черные вести писать?! Вот и рука Альберта едва поднялась. Старый мир рухнул. Ничего уже не будет как раньше. Только боль. Горе. Разочарование. Унижение. Смерть… Боги скоры на расплату! Жизнь за жизнь! Жизнь Денейры за жизнь брата… Жестокое пламя - жестокий яд. Смерти ужасней и представить сложно… Кулак вдолбился в стол со страшной силой, заставив лопнуть дубовое полотно и кожу на косточках. Боль ослепила, но не принесла успокоения. Еще удар и еще… Кровь потекла обильнее, заливая невскрытые письма, книги.       - Будь. Все. Проклято. - рычал Эйгон. - Ненавижу. Ненавижу. В эту секунду юнец ненавидел весь мир. И себя.       - Ваше высочество! Что с вами?! Пожалуйста, тише! - сир Амори ворвался на шум с вытаращенными глазами, полными ужаса.       - Иди в Пекло, мразь! - заорал Эйгон и, рванув навстречу гвардейцу, одним мощным движением откинул того в стену. С руки капало. Частый кровавый дождь оставлял четкий след, ясно обозначая направление, в котором сбежал первый сын короля. В мастерскую. Забившись в угол затравленным зверем, мальчишка тихо сходил с ума.       - Ты - дурак, если думаешь, что сможешь полететь! - задорно хихикал Рейнор, разлегшись прямиком на столе и качая в воздухе пятками. - Ты не дракон, и крылья твои из бумаги…       - Очень красиво, ваше высочество! - робко улыбалась Элейна, склонившись над макетом Гавани. Первые домики едва заняли свои места, а голубые глазки уже сияли от предвкушения…       - Милый, сколько можно пропадать в этой пыли?! Нас ждут у лорда Кроккета! - морщила носик Денейра, застыв в дверях…       - Что это? Что у меня в волосах? Только не клей! Боги, только не клей… - Рейнор крутился, как уж, пытаясь рассмотреть спутанную косу, пока Эйгон уматывался от хохота, сползая под стол…       - Будь. Все. Проклято. - ноздри дико раздулись, когда принц вскочил на ноги. Под руку попался здоровенный напильник, которым он совсем недавно распиливал объемные каменные болванки. Тяжелый и острый он до боли врезался в ладонь заточенным концом, но юнец и не замечал этого. - Будь… - железо со скрежетом влупилось в Красный замок, расколов на три неравные части. - Все… - обрушилось на копию любимой септы матушки. - Проклято… - превратило в осколки чудесные домики главной улицы Гавани. - Будь… - пыль летела столбом, оседая в волосах. - Все… - каменные осколки расцарапали щеку и, вроде бы, ухо. - Проклято! Снова и снова. Бесценный труд многих месяцев превращался в груду уродливых обломков удар за ударом. Прошлого нет. Нежной Элейны, восторженно заглядывающей ему в глаза. Дурной прелестной Дени, которую так сладко трахать по утру на террасе. Рейнора… Нет Рейнора. И самого Эгга нет! Был да весь вышел! Железка выпала из израненных рук. Поникнув головой, принц осел на подоконник. Хриплое дыхание рвало грудь вперемешку с рыданиями и кашлем. Фиалковые глаза невидяще таращились на остатки кропотливого труда и не сразу заприметили гостя, что почтительно склонившись застыл в дверях.       - Сочувствую вашему горю, принц… - сухо прошелестел лорд Анвин, выступая на свет. - К сожалению, времени скорбеть нет. Эйгон тупо моргнул, стирая злые слезы, катящиеся по щекам.       - Вы должны быть сильным. - тяжелая рука опустилась на плечо, заставив вздрогнуть. - Началась война.