Утро, блины и Боря

      Если кто-то спросит Марка о том, что же он одновременно любит и ненавидит по утрам, то получит один единственный ответ — Борю.       Калашников — жаворонок самый настоящий. Встаёт раньше всех, кипишится всё что-то. Вот бесит пиздец. Представьте: выходной день, вы очень устали на этой неделе, надеетесь выспаться, и вдруг слышите, как что-то брякает, падает, по полу катится. Вы смотрите на часы, а на них 8 с копейками утра. А Марку представлять не надо.       Он поднимается, пытаясь подавить зевок, и смачно хрустит спиной. Зима — солнце даже не встало. А ещё этот лютый холод, как назло пытается снова загнать парня под одеяло, уговаривает полежать ещё пару минуточек.. до обеда. Но что-то опять шумит, а кто-то на фоне то ли шипит, то ли скулит — не понятно. Марк раскутывается и бредёт на кухню, с мыслью, что сейчас он готов голову оторвать кому-нибудь.       Парень упирается плечом в дверной косяк, обводя взглядом всю кухню, и останавливаясь на главном виновнике в его раннем подъеме. Калашников стоит, скрючившись над плитой, шипя в унисон со сковородой — обжёгся, видимо. Пахнет приятно. На столешнице творится полный бардак: она вся угажена какими-то белыми пятнами и мукой, всякие банки-склянки-миски и прочая дребедень нагружают её. Ульяновский тяжко вздыхает, а потом спрашивает: — Ну вот какого чертя тебе не спится, а? Восемь, блять, утра, ну вот что за дела? — Значит сам себе готовить будешь, — отвечает Боря, поворачиваясь к приятелю лицом. Выглядит тот по-утреннему небрежно, даже мило. Русые волосы слегка спутались, в тёмных глазах отражаются огоньки от желтоватого света люстры. Брови сдвинулись к переносице, прищуривается. Сам Борька худой, почти как Вагабонд, только та красивая, а этот смешной. Майка висит на нём, а из под шорт торчат острые коленки. Вот смотришь на него и поверить не можешь, что такой может так прописать, что мало не покажется. После парень снова отвлекается на готовку.       Тяжело вздохнув, Марк подходит к столу, садится у окна, беря с подоконника пачку сигарет и спичечный коробок. Ульяновский открывает окно, закуривает и глазами стол изучает. Пустой гранёный стакан, бутылка жигулёвского и кроссворды. Он пододвигает к себе журнал, доставая сигарету и зажимая её в зубах, смотрит внимательно на страницу, перебирая в голове варианты. После задает вопрос: — Растение, являющееся символом Шотландии. Вторая "е", последняя "х", 10 бу.. — Чертополох, — не дослушав, выдал Боря. Он всё ещё суетился у плиты. Марк успел заметить, что приятель готовил блины. Правда, первый блин комом вышел.. Ну или первая десятка. — Чер-то-по-лох — по слогам выговорил Ульяновский, вписывая огрызком карандаша буквы. После снова зажал в зубах сигарету, затягиваясь. — Даже не спросишь, где я вчера был? — спросил Боря, повернув голову в сторону Марка. Последний же отрицательно покачал головой, смотря в раскрытое окно. — А я расскажу. Вчера думал с работы до Сельдя, навестить надо же, у него не так давно это.. именины были. Ну я на автобусе доехал, мы там посидели, разочек рюмочку опрокинули — за здоровье. — За здоро-овье-е, — передразнил Ульяновский и сделал ещё одну затяжку. На это его друг закатил глаза и продолжил рассказывать. — Да, за здоровье. Между прочим, он стал приличнее выглядеть, кажется, меньше.. — парень показал жест, мол, выпивает, а после продолжил — там по душам поговорили, потом вот.. домой вернулся. А вы все куда-то пропали. — Бонд с Эйчем съебались восвояси, я к Рите ездил, — пояснил Марк. Боря же выключил конфорку, вымыл руки, а потом переставил на стол тарелку с блинами. Кроссворды отправились на своё законное место — подоконник. Парень сел у стены и налил себе в стакан остатки жигулёвского. Ульяновский потушил бычок об консервную банку, закрыл окно и направился чай наливать. Славно, что чайник был ещё горячий. — К Рите? Ой, а как она поживает? — спросил Боря, отпивая из стакана. Марк сёл напротив, ставя кружку горячего чая на стол. — Ритка.. да нормально, хорошо всё, — лыбится тот своему отражению в чае. Кратко и по делу сказал, добавить нечего. Калашников же довольно хмыкает и берёт блин. — Ты уж прости, что без сметаны. — Ой Боря-я-я, — тянет Ульяновский, смотря на приятеля и посмеиваясь — да хуй с этой сметаной! Мы и на воде одной с хлебом прожить способны, а тут аж почти Наполеон! — тоже хватает блин и чуть ли не за раз съедает его. Конечно, это не как у бабушки, но Боря постарался.. скрасить их жалкое существование. Он ведь в одиночку почти всех тащил, бурлак ебанный. Они все ведь в его квартирке проживают, чуть ли не притон в своё время тут устроили, а сейчас, так, иногда буянят, балуются. Калашников улыбается и двигает тарелку с блинчиками ближе к другу. Марку нравится, когда Боря лыбу давит — он словно становится тем четырнадцатилетним мальчишкой, с которым Ульяновский познакомился очень давно. — Ну-ну, не нахваливай, не ври тут, — смеётся тот и съедает ещё блин. — А! Эйчу с Дианкой оставить же надо! — В большой семье хлебалом не щелкают. Мы с тобой и в одиночку съедим — не узнают же! — Да ну тебя! — и всё смеётся. Глупость какая, а ржет. Смех жизнь продлевает. А они все не уверены, что до тридцати дотянут. Так что пусть смеётся, поживёт подольше, может быть.       Если кто-то спросит Марка о том, что же он одновременно любит и ненавидит по утрам, то Ульяновский ответит, что Борю. И это будет ложью — он не может ненавидит Калашникова.. особенно по утрам.