Ночная бабочка

      Мерно скрипит на воду налегающий камыш. Только что стебли шуршали, длинные, жёсткие, опускались в пруд и оставляли на зеркале круги. Ночные сверчки, болотное кваканье, хлопки крыльев о воздух — вдали садится аист, разбуженный, меняющий насест. Ночь спокойна и тиха всей тишиной звуков, придающих ей миролюбие, убирающих всякое зло. Действительно тихо — обыкновенный шёпот от земли Сяо не слышит, поглядывает назад, связывая тишину с тем, кого видит рядом.       Лицо прячет, думается ему, но в этот раз он не прав. Люмин и правда спит, не притворяется. Так или иначе, ей не обмануть сноходца. Дышит мерно, немного барахтается в темноте без сновидений. Отдыхает — а его мягкий прищур избегает на неё смотреть слишком прямо. Взгляда достаточно, чтоб разбудить — так уже бывало. Смущённый, он не хочет повторений, так же как и почему-то не хочет перед ней выглядеть очарованным простаком.       Щеки горят, от губ тепло — залитый стыдом и восторгом, он бегло вспоминает, как защипало шею, стоило ей обойтись с ним так, как хотелось больше всего. Сопротивлялся недолго — к хорошему, в конце концов, привыкаешь быстро. Он ещё толком не свыкся, что первый шаг действительно случился, как навстречу Люмин не просто шагнула, а полетела, как на крыльях. Напугала собой и успокоила собой же.       Неужели теперь можно? Вчера она не пустила, ни на шаг не дала отойти — плечи нагрелись, стоило вспомнить холодный под ними камень. Руки на шее, сильные, тесные, подтащили себя ближе, оторвали спину от камня. Как только Сяо опустил свои — на бок, на талию, вниз — камень снова зацарапал лопатки. Несомненно, сильная, властная — мгновенно он испугался её как будто гнева на затянувшееся промедление, ещё быстрее испугался языка, рвано захватил пространство, но тут язык остался, влажное навязчивое тепло осталось вместе с ним, заскользило, загладило, а спокойствие, наоборот, покинуло.       Сопротивляясь, он оторвал её от себя, оставил расстояние в ладонь, оставил и странную, себе непривычную воду во взгляде — увидел в отражении, догадался, каким испуганным выглядит, но Люмин только улыбнулась хитрой, хитрющей своей улыбкой для самых избранных случаев и самых тайных встреч. Возразить не вышло — ничего вообще не вышло, только вялая попытка выгнать осознание, что чёрная, забирающая свет вуаль, разгоняющая холод в жар, берётся в том числе от губ. Кроме того, от них она берётся в первую очередь и в таком качестве, что и через непроглядную тьму выдаст не желание, а уже требование: «Хочу», — и повторить захочется уже для себя самого. Перед Люмин, как всегда, мучительно стыдно. Верить, что будить жадность действительно естественно, Сяо не хочет и не собирается. Она просто есть — от всего. От любых напоминаний, что перелётная между мирами пылинка прилипла именно на его губы. — Правда можно? — недоверчиво щурится ей, осознавая, что никак не унять стыд. — Если тебе нравится, можно, — подмигивает она. — Ещё?       Он кивает, лизнув пересохшие губы, желая, чтобы сверху лизнула она. Во рту опять благословенно тепло. — М-м-м?       Звук воображаемой влаги перемешивается с шорохом плавающей травы. Возится аист, опять ему не спится. От лап булькают на поверхности круги. Сосредоточившись на жизни вокруг, Сяо ощущает, что разбудил её. Почувствовала взгляд?       Перекатившись на спину, она полусонно-полунасмешливо глядит снизу-вверх, как будто угадывает, где сейчас поймает чужие мысли. Ничего не говорит, тем не менее.       Взгляд опускается от губ к шее. Ниже как будто нельзя, хоть ниже и случается: грудь проглядывает под шарфом, как будто уступает платью быть больше себя. Окутать себя — немного рыхло и без корсетной боли. В память приходит сетка шнуровки на её коже. Зачем так туго?.. У местных женщин другая мода, одни пояса, свободные вороты, широкие рукава — прикрыть кисти. Открыть плечи разве что для торжеств. Люмин тут чужая, чуждая… Почему-то иногда тяготит, что решила остаться. Есть места — или миры — для её природы лучшие и подходящие. Тем более, быть первой причиной определиться с домом ощущается бочкой, налитой сожалением и стыдом — и даже если она из неё привыкла черпать горстями и выливать на землю, стыда меньше не становится.       Были бы рукава, Люмин бы засучила, чтоб черпнуть больше. Рукавов нет, так что снимет перчатки. Может, местная мода и правда не для неё.       Он усмехается, тепло, расслабленно, принимая её решение таким, как ей хочется. Стыд, конечно, никуда не денется, но его хотя бы на время можно позабыть, если вытеснить чем-то, что мысли зацепит лучше и крепче. — Не спишь? — Не-а, — говорит она в воздух ночи, — а ты? — Лягушек слушаю, — глядит он в траву. — Болтуны, — фыркает она с улыбкой, — ещё те. Не переведëшь? — Не-а, — улыбается уже он, — не могу. Самому интересно. — О чëм думаешь? — Да ни о чём. А ты? — Тоже ни о чём.       Помолчали. Она смотрела вверх, где блеск ночи рвался из маленьких дырочек-звëзд. Сяо смотрел, как рябит от ветра поверхность пруда, и как водомерки снуют туда-сюда, под лунным светом видные мелкими овальными пятнышками. Аист, заслышав их, снялся с места и упорхнул в камыш, качаясь на мелководье уже далеко за ним. — Мы как будто обо всём на свете поговорили, — упросив пересохшее горло, Сяо наконец что-то произнёс. — Да? — слабо удивилась она. — Ну и пусть. — То есть, тебе не скучно? — А почему должно? Захочется чем-то поделиться, само придёт. — Ну… да, наверное, — неуверенно согласился, тоже посмотрев в небо.       Люмин фыркнула от смеха, тихо-тихо, но он ощутил что-то несмешное лично для себя. Вопросительно глянул, а она проигнорировала, всё так же смотря вверх. — Что смешного? — Да так, — улыбнулась она в себя, — забавно просто… Как ты перенимаешь мои черты, а я твои. Раньше ты называл меня болтушкой, а теперь неуютно, когда молчу? — Привык, наверное. Но… Нет, не совсем. — А в чëм дело? — Обычно ты… Не знаю, делишься чем-то личным. Это не пустая болтовня. Или… Просишь поделиться меня. — Скучаешь по жизненным разговорчикам? — хихикнула, положив подбородок на колени. — Мне кажется, ты их на всю жизнь вперёд наслушался. И не только от меня.       Он фыркнул сам, взъерошил себе волосы, сбрасывая с лица. — Твои — самые интересные. И самые близкие. — Польщена… Но просто так их лучше не заводить. Они сами придут. Иначе мы превратимся в душных взрослых раньше времени. — У нас слишком много времени. — Тем более не надо портить его дедовскими байками. — Не надоел? — Ты? — смерила она его глазами, нарочно задержавшись дольше и глазами смеясь над тем, как напряглась от дыхания грудь. — Ну, только что ты меня удивил, раз твоё «прекрати кудахтать» мне не надо понимать буквально. — Зачем так грубо? — обиделся, вспыхнув. — Я так никогда не говорил. — Но думал, — продолжила ехидничать. — Не думал! — Ладно-ладно, верю. — У тебя чудесный голос, знаешь ли. Не важно, что ты там бормочешь, — отвернулся, решив, что лучше не давать ей дразниться.       Люмин улыбнулась, слизнув с улыбки комплимент, подумала, что искренний он — самый большой подлиза, но ничего плохого будто нет. — У тебя тоже ничего, особенно когда пьяненький.       Он засопел — она слышала, что смеётся. Погладила глазами спину. Почувствовав, он обернулся, посмотрел ей в глаза, коснулся правого локтя, сам себя погладив вверх до плеча. Она так часто делала — и целовала на спине самые края рисунка. Придвинувшись, она сначала накрыла сверху рукой, поколебалась, раздумывая, как лучше… Потом вцепилась в подбородок и просто была нежна. Закрыв глаза, он подчинился, слепо, беспомощно, считая, что поцелуям запрещено прерываться. — Лучше, чем болтовня? — спросила она в губы. — Я всё люблю, — не соврал. — Тогда… Расскажи про лучшее чувство на свете. — Моё? — удивился он. — Когда… когда опасаешься чего-нибудь, а оно не происходит. — Хм, интересно. И всё? Неужели это всë? — Ну… — замялся, думая, что она хочет комплиментов или ехидных споров, — когда ты… Когда ты руки на себя кладёшь…       Потом забыл о всех чувствах сразу, кроме одного — её язык лизнул кромку зубов и заодно губы. Стало сладко, туманно, немного пусто в голове — под этой чёрной вуалью мысли вверх не пробивались. Люмин как-то сама собой догадалась, что через поцелуи он сдаётся и мягчает быстрее всего. Подчинившись давлению на плечи, он лёг туда, куда сперва и хотел, любуясь её грудью под ослабленным на спине платьем и приспущенным корсетом. Она усмехнулась — позволила что угодно, но ткань Сяо трогать не стал. Даже не сдвинул, не стиснул насквозь, просто лёг сверху, сбросив волосы и прислонившись ухом. — Лучший звук на свете, — прошептал он. — Ни с чем не спутать.       Смущённо в тепле покраснели щëки. Догадалась, конечно, — про сердце. Ощутила как-то угасая сознанием, насколько воздушным и бережным всегда было его отношение, и даже как-то смутилась вдруг себя и собственной грубости. Сяо привстал, услышав, как забилось в груди иначе, вгляделся в неё, рассмотрел, как гнутся жалостливо брови, и она закрыла ему лицо ладонью, лишь бы не смотрел. — Ты чего? — Прости.       Она отвернулась, прижав рукой и не дав подняться от груди. — Ты такой наивный и ласковый, а я… Я как хабалка себя веду чаще всего.       Он начал смеяться, но подавил порыв. — Тебя не подменили часом? — Да брось, — разозлилась она, продолжая давить в грудь. — Ты ж даже цветочки не рвёшь, весь из себя правильный. — Ты ошибаешься, — фыркнул он в её ладонь, улыбаясь. — Обычно мне не стыдно… — Надеюсь, за то, что меня испортила, — издевательски протянул он, чувствуя странное веселье от неожиданной над ней властью. — Да ничего не испортила. Нежный, даришь одних бабочек… Даже под одежду не лезешь без спросу. — Бабочки?.. — усмехнулся он. — Ладно. — Как будто нет. — Они мало живут, — вспомнил он, о чём думал, когда держал их, стараясь не слишком заломить крылья, — всего день. Утром родились, а ночью… Напоминают о тебе.       Люмин нахмурилась, потом негодующе втянула носом воздух, усмехаясь уже сама. — То есть, хочешь сказать, я такой очевидный намёк пропустила? — Понимай как хочешь, — хмыкнул он, стараясь голосом остаться серьёзным. — Я думала, ты о таких вещах не знаешь. — Как видишь…       Он засмеялся, чувствуя, как она задëргала и заворошила волосы. — Ну хотя… Стоило догадаться. От такой-то ревности. — Я не ревнивый, — подтянулся он спорить. — Ага, просто собственник? — Не ревнивый, — возразил Сяо, вспыхнув. — Сначала выслеживал, с кем ночую, а потом дарил бабочек?       Он почувствовал, что пленён её вернувшимся нахальством, и спорить сейчас не выйдет. — Да ничего я не выслеживал. Не для себя, по крайней мере. Сама знаешь, чьи я глаза и уши. — Но для себя тоже положением воспользовался, — прищурилась она. — Ну, было пару раз, — признался он. — Но что такого? Я же ничего не сказал. Как будто упрекаю. — Своего приглашения ждал? — Нет! — почувствовав, что проигрывает, решил поспорить дальше. — Зачем, если ты симулянтка? — Хочешь сказать, вот так взял бы и отличил, что притворяюсь?       Заулыбавшись хитро и сладко, Люмин уже поняла, что победила, но поиздеваться захотелось. Он вспыхнул лицом, понимая, что до сих пор теряется в её власти, остаётся обескураженным, наивным… — Сам… Нет, наверное. Но я слышал, как ты… Я слышу, как ты дышишь, — признался он, — и помню, как дышала с другими. — «Дышишь», — передразнила она, краснея сама, понимая, что он не преувеличивает и действительно слышит любые сигналы тела.       Замолчав, он вспомнил её тихий нежный писк вместо голоса и вместо любой похабщины, которую прежде подслушал, зашевелился, поднялся с груди, зажмурился, набирая в голове тепла — собственничество толкнуло сзади, в плечи и под рёбра, услышать его снова.       Испуганная порывом, закипающая, приникшая, как свечное от сквозняка пламя, она тут же ощутила себя воском, набегающим вниз горячими каплями, зажмурилась сама — веки её выдали, ведь их пружинящую дрожь и ресничный шелест он тоже услышал, отдала выдох, который он даже не украл, а отобрал почти силой, покорно пустила к языку язык, сжалась, но расслабилась, доверилась — не в первый раз и не в последний, но иногда он целовал так, словно соединял эти разы, первый и последний, в один. Робость, скомканность, сухость, липкость и сожаление давно загрызли, затрепали собой — Люмин смутно помнила, как он решился, как когда-то просто устал противиться, как больше не смог придумать для своей любви другого выражения, чем тот проклятый первый поцелуй… Как помнила и руководящую его подсознанием нить, обернувшую её кольцами, привязавшую к себе тугими витками, паутиной в нахлест, как жертву, как собственность, как имущество без всякой свободы и воли, и как поцелуй такого имущества обязан не встретить отвержения или гнева. Памятью пришли его густые, чёрные сны, в которых чем больше было дыма и зноя, тем дольше и крепче он прощался с ней губами. Как перед концом, самым настоящим, — так и накинулся на её сейчас, нагретый неостановимо, неумолимо жестоким к воле порывом доказать, откуда берётся такое собственничество и насколько оно выше, главнее и сильнее всякой людской ревности.       Нежность начала, предопределëнность, фатальность конца — ей казалось, засопротивляйся она и захлебнется, завязнет в потоке, в водовороте, в который он тащит — злой, налитый этим чувством доказательства своей верности, преданности, демонстрации исключительности — толкая её вверх, к себе, вынуждая быть согласной, что выбор её правильный, а все иные не стоят и воспоминаний.       Слушая, как проминаются её мокрые губы, как сердце под ладонью стучит втрое быстрее, догоняя его собственный ритм, он может услышать, как шипят свои же лёгкие, набираясь согретого жара, как трещат, двигаясь, кости, расширяя грудь, пропуская в живот искры, целую их волну. Кто-то, по иронии, назвал это бабочками в животе, но похоже на правду станет, только если крылья они отрастят из магмы.       Лёжа в траве, Люмин кружилась — ей не хватало под спиной земли, чтоб ощутить равновесие, существование себя где-то не в вихре шторма — око этой бури, разжимая плотно сомкнутые веки, голодно и одновременно спокойно светило ей на скулы своим жёлтым вокруг щели зрачка светом, потом снова пряталось, набрав её видимого покорного ответа, и поцелуй, по-прежнему неумолимый, безраздельно личный, причастный, изобличающий, крепкий и обязующий отвечать, продолжал её рвать и забирать в плен.       Согретый её надрывом, Сяо выпустил её, жадно вбирая слухом, как звучно, как тихо скуля, она дышит, как не верит, что акт власти закончился, когда уже вцепилась рукой в спину, как, сама того не заметив, расцарапала локоть, в который раз забыв про зубья на плече, предплечьем прокатив захрустевший жемчуг, пальцами, добравшись, наконец, до своего законного места власти, — до волос, нарочно насобирав, накрутив узлы, разочарованная концом, забывшая, что вообще есть существовать вне его поглощения… Он прикрыл глаза, чуть стыдясь, прося прощения, но не слишком явно — скорее, лишний раз показав, что черту её желания никогда не перейдёт. Толкнул ей собственную узду, когда ей вообще-то даже не хотелось, чтоб на него нашлась управа, и осознав это, она зарделась так густо, что в ночи, под светом его жёлтых глаз, её фиолетовая щека согрелась в тёплый персик.       Сяо ничего не сказал — повёл только носом от уха к виску. Волосы прошелестели у неё по тёплой щеке, успокаивая и возвращая всё, как есть. Люмин, вернув себе мысли, уставилась в ночь, поверх его тёмных вихров, поглаживая, неосознанно лаская, теряясь в догадках, в каких кузнях взялось такое горнило, чтоб так раскалило внутри этого строптивого, непокорного никому духа, решившего, что ей он всё же покорится. Про ревность, про бабочек, про глупые шутки она уже не думала — заблудилась где-то по дороге из мыслей.       Дав ей достаточно времени обдумать, Сяо мягко забрал в себя губы, спокойный, нежный — насладился как её согласием и ответной сладостью, так и собственной виной. Люмин к нему тянулась и льнула, на вкус больше не запуганная и обречённая, не играющая и не дразнящая. Не кусалась, как прежде, решив, что зубы бессильны перед его настойчивостью: безобидно слабы и невинны, как укус зверька.