Картины и плакаты

      Личное иногда значимо, как мера сближения. Как дозволение знать некоторые вещи: когда-то обыденные, когда-то сокровенные, однако, всегда важные из-за антуража и атмосферы, потому как без них это дозволение бы не свершилось. Определяется оно странным — как туман, прячущий под ним давно исхоженные тропы. Пусть человек, как тропа, тебе давно знаком и близок, но запомнишь ты с особой памятной встречи только туман атмосферы, а встреча иных мест и времен без того тумана будет гола и даже как-то стыдлива. И пусть человек тот же, и та же тропа, в иных обстоятельствах всё в них неуместно и чуждо, как и чуждо внутри возникшее когда-то желание делиться.       Смирение — всё, что она нынче чувствует. Люмин и отвыкла делиться, и привыкла, что иногда продолжает. Всегда кончается тем же — колким за себя стыдом, что вообще открыла рот. Она не волнуется, нет, даже не переживает — общего числа слушателей секретов память не назовёт, их слишком много было, самых-самых разных — но есть какая-то на себя обида и печаль, за мимолётный порыв зачем-то открываться, а потом с опаской ожидать осуждения или иных характерных перемен, когда относятся к тебе иронично, гневно или холодно.       Так нет же, никто и не осуждал, ни за один тёмный секрет, но сбежать всё равно хотелось, дальше и дальше. Было что-то в воздухе опасное, как будто владельцы её секретов тотчас обязаны воспользоваться ими — и пусть никогда этого не делали или, как минимум, не делали ей во вред, Люмин опасалась в себе этой нужды — регулярно выдавать о себе что-нибудь хоть кому-то. Удержать ведь внутри можно было без проблем, но иногда… Иногда не выходило.       Порой из собственной импульсивности ей просто хотелось заинтересовать местных чем-то иным, кроме как собственной историей о сбежавшем брате и об изнанке мира. Быть иностранкой означает быть чуждой навсегда. И взгляды, как на диковинного зверя, её утомили ещё столетия назад, не только здесь. Предрассудки. Сюда она пришла, уже к ним готовая, оттого и решила не ожесточиться, не отвернуться, ранимая и израненная чужим и поверхностным, но себе доказать: пусть заметят и что-то другое. Так и летел секрет за секретом, потом ещё и ещё, пока не пропадал эффект ошеломления внезапным откровением. Пусть судят по тайнам, а не по лицу.       Чужой палец едва коснулся губ, прося молчать. — Ч-ш-ш.       Она впервые ощутила… Возмущение, если так можно сказать. Не захотел слушать? Счёл болтливой? Неуместной? Нет, он просто… Просто не хочет. — Прости, я лучше работаю в тишине.       Она кашлянула виновато и отошла на шаг, забирая с собой звук кашля. Тут было темно — свет только у каменных плит на стене. Сюда натащили все свечи с зала, и то, их как будто не хватало для какой-то мелкой работы. Люмин ушла в тьму, усевшись на шаткий, холодный без подушки стул, бессмысленно накрытый такой же холодной линяющей шкурой, сложила на спинке руки и улеглась подбородком. Её внезапный интерес к Альбедо пропал — она надеялась, что подписавшись на работу лаборантом, пороется в его архивах или хотя бы найдёт парочку нечитаных раньше книг, они их обсудят, поговорят, но лабораторная посуда всё не кончалась, промывать её приходилось особым способом и очень тщательно, а попытки завязать разговор сначала начали его довольно непринуждённым, а закончились… этим вот.       Она почувствовала, как злится на саму себя. Перевести разговор на личные темы казалось нормальным, закономерным — уже обсудили и работу на сегодня, и сырость, и темноту подземелья, и погоду снаружи — не часами же говорить про снег — и вот, стоило заикнуться о людях и знаниях, как он… Она вздохнула в себя — грубости ведь не было. Вряд ли он вообще слушал те самые разговоры про снег, но что тогда мешало не оборвать и услышать о ней?..       Лицо отвернулось во тьму — она поняла, что стала всего-то шумовым фоном, присутствием человека… Заменой формальному одиночеству — а ей хотелось бы стать заменой одиночеству личному. И, хоть она даже не представляла ещё, что однажды всё изменится настолько, что покидать этот мир со всеми его уютными и неуютными углами ей расхочется, сейчас она всё же хотела. Она шла, конечно, не с желанием болтать — она надеялась свои так себе секреты разменять на чужие. На те, что касаются самых глубин этого мира. Возможно, там была бы разгадка — но равнодушный и холодный, с ровным голосом, не выше и не ниже исключительно приятного и одинаково-сдержанного, Альбедо не говорил ни о чем. Ему, конечно, было интересно, кто она, из чего сделана и чем живёт, но интерес его вышел сугубо научным, исследовательским, теоретическим — потому он и не распознал её даже самых простых и примитивных сигналов, чтоб разговор от погоды увести к настроениям и желаниям. О стремлениях она говорила в последнюю очередь — потому что свои стремления так же выдавать хотела последней. С незнакомцем стоило играть по своим правилам.       С разбитой случайно пробиркой разбилась и надежда узнать о Рейндоттир. — Можешь убрать тряпкой, — не поднял он головы. — Осторожно, не порежься.       Посуду Люмин вовсе не хотела бить — но допустив мысль, что пожелай она разбить её нарочно, внимания она бы не добилась и так. Нет, поменяться знаниями можно было бы в форме деловой, исключительно обезличенной — но это существо, подобное человеку, создавалось ради подобных человеку же вещей. Без них атмосфера нахождения рядом вовсе не была ей нужна — обойдётся и редким письмом.       Сбежав наружу, она поняла, что даже снег кажется теплее, чем холодная вежливость, которую искусственное сознание выбрало себе как форму контакта с людьми. — Снова нет? — расстроилась её лицу Паймон. — Снова нет, — повторила Люмин, выбирая среди наледи тропу. — Совсем не то. — Не смогли подружиться? — Да как сказать… Подружиться-то легко, но искры в нём никакой. Откуда ей взяться?.. — По-моему, это нечестно, — возмутилась она, — хотеть нравиться другим, когда тебе не нравится никто. Хватит всех критиковать. — Может, хватит критиковать уже меня? — улыбнулась ей Люмин, совсем не злясь. — Я же сказала, зачем пыталась. — Так и не рассказал про Ковен? — Ну… Как будто ему запрещено вообще что-то говорить. Может, какая-то магическая печать и всё в таком духе. А может, создания Рейндоттир ей чем-то обязаны… В конце концов, будь у меня фамильяр, слуга или кто-то такой, я бы тоже не хотела, чтоб он обо мне трещал на каждом шагу, так что… Понимаю, наверное. Но попробовать стоило. — Теперь кто на очереди? — Дилюк. Пойдём, там хоть еда будет горячая, этот вообще живёт в холодильнике и смысла не видит что-то греть. Два часа зубами простучала. — Что такое «холодильник»? — Каморка для еды со льдом. — Погреб что ли? У Дилюка их много…       Люмин фыркнула. — Я уже рассчитываю на провал. — Ты правда веришь, что его мама — ведьма? — Не то чтобы, но не могу отрицать. Хотя он такой же неразговорчивый, как Альбедо. Может, даже хуже. Альбедо просто не понимает смысл сближения, а Дилюк… Дилюк его не хочет. — Если честно, я надеялась на успех, — почесала Паймон нос. — Ты же могла напроситься в ученицы, например. У вас много общего должно быть. — Как сказать бы, — задумалась Люмин, поворачивая от горного лагеря на Мондштадт, — он совсем… не такой, каким… В общем, он только разум. Безжизненный рассудок, искусственный интеллект, понимай как-то так — и на меня, и на тебя, и на всех других он смотрит, как на математическую модель. И он никогда не поменяется. Рейндоттир, конечно, его научила чему-то, но это только базовые правила, элементарные для нас вещи, для общества, вот такое вот… Но он всё равно выберет сидеть на задворках, в холодном склепе, изучать книги, вести расчёты… Потому что его хозяйка заложила в него именно это, а не что-то ещё. Это его единственная страсть — но она холодная, остывшая… Он не увлечён ничем, кроме заложенной внутри идеи, и никогда не будет увлечён людьми. В нем нет ниши под это увлечение, понимаешь? Он не умеет очаровываться. — Думаешь, нельзя научиться быть человеком? — Он научится, но будет это не учением: адаптируется, привыкнет поступать, как нужно людям… Или как нужно мне, если говорим про меня. Как правильно для меня. Нет, — воспротивилась она, — ни за что. Ни за что! Я никогда не полюблю кого-то рукотворного, кого-то, по природе неестественного. Ему никогда не познать собственное чувство, выросшее внутри, а не привитое извне. — Тебе неинтересно обучать искусственный интеллект? — улыбнулась Паймон с пониманием. — Картины он недурно рисует, конечно, — нахмурилась она, — но чего-то не хватает. — Души? — Души.

***

      Кипа бумаг немного уменьшилась. Люмин посмотрела на палец, заметила на нём чёрные отпечатки с листов, слюнявить передумала. Пролистала всю пачку на отгиб, поморщилась, жалея свои ноги. Паймон потянулась кисточкой, мазнула на обороте клеем и полетела вверх, на лестничный пролёт. Шлепнув бумажку на столб, отряхнула руки и вернулась за новой. Новую прилепила ещё на один столб. — Ещё много, — приклеила следующую Люмин. — Штук сто будет. — Никакого смысла их клеить. — Согласна, — хихикнула она. — Узнавать друг друга следует… не так. Хотя ничего плохого. — Три квартала обклеили, и всё бестолку. — Их срывают, наверное. Или не доверяют. Я бы не стала доверять. — О, знаю. Предпочитаешь смотреть на других в деле. — Ага… А ещё представь, что на встречу не один кандидат придёт, и не два. И как тогда? — Тебе и представлять не надо. — Выкрутилась, ничего, — усмехнулась Люмин. — Не сложно.       Пройдя ещё пару кварталов, она торжественно шлепнула последний лист на доску объявлений возле похоронного бюро, вытерла тряпкой с пальцев клей и завернула в сторону торгового квартала кормить себя и Паймон запоздалым ужином.

***

      Случайно, совершенно случайно — и в самом деле вовсе не ища с ней встреч, Сяо увидел её четырежды до обеда, и ещё четырежды после. Люмин даже обернулась разок, но он прикрыл лицо тенью копья и как будто не при делах посмотрел мимо. Она отвернулась, поджав губы и изобразив заносчивость — такую же. Точно такую же.       Слегка сбитый с толку, он сначала не понял, что они с Паймон делают — и все восемь раз искренне удивлялся, почему на всех точках своего патруля встречает именно её. Любопытство пересилило — решив, что до круглых десяти не хватает ещё двух раз, эти два раза он подсмотрел за ней сам — и наконец-то увидел, как она лепит листы с текстом. В первый раз он спрыгнул, почти крадучись подошёл к листу, почти прочёл — естественно, выразив крайнюю незаинтересованность, для убедительности подперев стену с плакатом спиной… Потом тихо фыркнул, побежал вслед за ней по крышам и прочёл последний, точно такой же плакат: «Симпатичная состоятельная блондинка познакомится с деятельным трудолюбивым мужчиной для романтических встреч». От самой блондинки информации было немного — только цвет волос и место встреч — она приглашала в ресторан на второй линии от набережной. Каждый день — и около десяти вечера. Нахмурившись, посмотрел в небо, прикинул положение луны. Полдесятого. Вспомнил, как Люмин скрылась за поворотом… Дальше лестница и набережная торгового квартала. — На что смотришь? — высунулась из-за спины Ху Тао.       Он сделал вид, что не застала врасплох: кивнул на стену и скрестил руки. — А… — разочарованно протянула она, — это. Они везде тут. Я срываю, а их опять клеят. — Конкуренция? — Вряд ли. Но даже если так, похоронный бизнес прибыльнее, чем брачный. Сюда вообще-то за гробами приходят. Кстати, тебе нужен гроб? — Нет. — Жаль, жаль, — огорчилась она. — Всё жду, когда тебе нужен будет гроб. У меня есть.       Затем он ощутил толчок — подпрыгнув повыше от его плеча, Ху Тао подтянулась и сорвала плакат. На стене осталась только криво оторванная полоска бумаги там, где был клей. Встряхнув задетым плечом и выразив недовольство, Сяо уже отвернулся уйти, но в шуме колокольчика внутри над дверью услышал, как она комкает плакат, кидает его в урну и бормочет себе под нос. — «Состоятельная»… Показать, что ли, ему? Каждый день про повышение заводит…       Сяо цыкнул, потом вдруг вспомнил про время и, подстëгиваемый любопытством, заторопился в гавань. Найдя обозначенный ресторан, он заглянул в окно, удивился, но не слишком — сидят вдвоём с Паймон, супом хлюпают. Разве свидания — мероприятие не исключительно личное? Наверное, кандидата рассматривают тоже вдвоём. Только странное дело, напротив за столом никого, а вот у дверей уже собирались желающие — кто с коробками из сувенирной лавки, кто с цветами… Мучимый насмешкой над ними, Сяо сел ждать, кто же её заинтересует, но прождал недолго — доев, Люмин с Паймон вышли, ни с кем у дверей даже не заговорили.       Так продолжалось три дня подряд. На четвёртый Люмин пришла сильно раньше и неожиданно столкнулась с ним — вернее, Паймон заметила, как он черепицей над крыльцом шуршит. — Он, что, тоже на свидание? — поддела Паймон, пихнув её в руку. — Он-то? Вряд ли. — Давай в другом месте поедим? Сегодня с моря воняет. — Хорошо, тогда беру деньги и уходим.       Испытав неприязнь к подслушанному, Сяо вдруг захотел убедиться, что внутри на самом деле происходит что-то неприличное, прилип к окну, но увидел только, как Люмин получает в мешке мору… от женщины со светлыми волосами. Его интерес тут же пропал — он даже ощутил своеобразную над собой иронию. П-ф-ф, свидания по плакатам? Просто работа, не больше и не меньше.       На следующий день он увидел, как они, наоборот, обходят те же места и отрывают то, что не успели оторвать другие. Ху Тао сама избавилась от висевшего на бюро — увидев пустое место, Сяо закатил глаза, ведь никакое плечо ей для этого не требовалось.       О том, что она могла попросить господина, клиентов или вовсе случайных прохожих — а ещё о том, что плакат сорвал кто-то другой, пусть даже ветер, он не подумал. Или не захотел подумать — иногда за эту свою черту становилось стыдно или как-то неловко, ведь зачастую первый увиденный им способ взаимодействия хоть с чем-то становился в уме единственным — а все остальные не учитывались или права на жизнь не имели. Иногда он ощущал злобу на свои кошмары, будто бы они украли всё воображение, и недостаток фантазии можно спихнуть на них. Где-то не хотел слушать отголоски всех поглощённых душ — иногда они подсказывали дельные вещи, но признавать их хоть когда-то правыми было ниже его принципов. Где-то просто бывал лишен бытовой смекалки — и расстраивался, но никому и никогда не признавался.       А иногда, в те часы, когда одиночество вдруг вынуждало задуматься, откуда оно взялось — не по собственной прихоти же — становилось тоскливо. Не так тоскливо, чтоб швырять в воду камни или смотреть, как кружатся листья, а так, что хотелось скопировать людей, подчиниться порыву, толкающему их свернуться клубком и беззвучно плакать. Он не мог сложить, почему, лишённый человеческого понимания чувств, избегающий их выражения, не находящий им объяснения, стальной, каменный, незыблемый — может иногда расстроиться с сущей мелочи — да хоть с этого самого плаката. Нет, не из-за владелицы бюро.       Её ладонь из воспоминаний, увешанная кольцами и любящая барабанить по столешницам и гробам чёрными ногтями, в воображении превратилась в другую. Пару раз он даже держал её — ещё тоньше и худее, тёплую — даже сквозь перчатку… Подщипало смущением щёки — его собственная так тогда вспотела, что казалось, что перчатка липкая и промокнет насквозь, а Люмин, как назло, выпускать не хотела.       Расстроенный, что она не вернётся за плакатом, он сорвал один в паре улиц от бюро и приколол к доске под самый верх — клея не было, пришлось просунуть уголок под раму доски. Успокоив внутри волнение, остался ждать, вернётся ли она сюда.       Вернулась.       Никаких причин, чтобы не пришла — но отчего-то радостно, что не нашла новых, чтоб не приходить. Остановилась в смятении, потянулась за плакатом. Не достала. Щеки снова вспыхнули — она уже заозиралась, кого бы попросить поблизости. — Помочь? — предложил, появившись за спиной. За один маленький шаг — но прежде, чем спросить, отступил на два.       Люмин вздрогнула, испуганная. Подумалось, стоит обращаться к ней тише и мягче — будь она собакой, прижала б от испуга уши. Обернулась, оттаяла до доверия к знакомому. Потом отдала улыбку на проснувшуюся нервозность. Решимость сдуло ветром. Она заметила, но решила, что неловкость от неожиданного предложения Сяо испытывает зря — порыв был чистосердечный. Насмотревшись на него со стороны, других она пока не видела. — Если несложно.       Ноги вдруг оторвало от земли — обхватив над коленями, Сяо подсадил её на плечо, подошёл ближе к доске. Опустив её вниз, расправил встряхивающим жестом замятое платье. Она уставилась на носки ботинок, комкая плакат — достать рукой он даже не попробовал. — Странно, тут обычно сразу срывают, — решила она удивиться и улыбнулась. — Консультант свидания не любит?       Сяо фыркнул и пожал плечами. — Свидания по объявлению? Это же глупо. — Почему?       Она хихикнула, косо смотря, как Сяо подбирает слова для ответа. — Разве это правильно? Когда заранее знаешь, что должен кому-то понравиться? По мне так ничего хорошего. — Вот как ты считаешь, — задорно мигнула она глазами, не веря, что может обсудить с ним что-то настолько простое. — Можно спросить? — серьёзно посмотрел он на мятый плакат, игнорируя её солнечные зайчики под ресницами. — Что? — Зачем вы снимаете, когда только расклеили?       Люмин стрельнула глазами, но взгляд не поймала. Посмотрела вместо глаз на вздëрнутые брови. Улыбнулась, догадавшись, что следил — иначе б не знал, что клеили с Паймон вдвоём. Вспомнила, как на крыше ресторана он тоже мелькал. — А, ничего особенного. Владелица ресторана уже набрала рабочих, но снаружи теперь вечное столпотворение… Всем блондинкам прохода не дают, — хохотнула она. — И ко мне пристали. — Рабочих? — Ну да. По объявлению «ищу официантов» никто даже заходить не стал. Я и посоветовала… подправить текст. Нанять-то хозяйка наняла, кого хотела, но теперь там толпа посетителей — то поклонники, то зеваки. А пока старые плакаты висят, кто-то ещё думает, что романтические предложения в силе… В общем, хожу, снимаю, пока беспорядки не начались. Зато награда за плевое дело королевская, так ещё и еда за счёт заведения.       Усмехнувшись, он согласился с собой, что стащить с соседней улицы плакат было лучшей идеей за сегодня. Паймон ничего не сказала — даже если видела, как он сам затолкнул уголок под раму и потом предложил «помощь».       Люмин ушла, а плечи всё ещё подпирали стену бюро. С иронией Сяо решил, что Ху Тао стоило самой расклеить пару плакатов — брачный бизнес в этот раз разделал ритуальные услуги под орех.