Зачем гнаться за зайцем с силком?

— Ловкость рук, в самом деле.       Лини поклонился — полушутливо, но очаровываться шутками Люмин не хотела. Она уже заметила, как он загнал дублёр монеты ей под юбку. Всё по науке: постучал пальцем по столу, где она расселась, казалось бы, отвлек, скрыл голосом лёгкое дребезжание, пока монета скользит по лакированной доске… Люмин бы и не заметила, если б он не просчитался и не толкнул монету слишком сильно. Может, просто решил, что её бёдра чуть меньше, а не чуть больше памяти, а может, юбка их спрятала слишком хорошо, и монета упёрлась ребром в голую кожу, тормозя под тканью, но, всё-таки докатившись, самую малость коснулась резным краем и себя выдала. — Не утруждайся.       Она выудила её сама, обезопасив себя от явно провокационных касаний. — Фокус раскрыт, — наигранно опечалился Лини, тем не менее, всё равно сократив расстояние, а настоящую монетку прокатив по ладони в рукав. — Могла бы и подыграть. — Выйди уже из образа, — устало привалилась она к стеллажу за спиной. Он чуть пошатнулся, самую малость протерев ножками пол, и всё псевдоволшебное барахло на нём заскрипело фольгой и пылью, которую она невольно вдохнула и поморщилась. Пылинки, разметав друг друга в воздухе, подсветили крошечный луч света внутри крошечного фургона — взявшийся из такого же крошечного окна. — Наедине можно и без, — охотно согласился он. — Но… тебе недостаёт драматизма. В Фонтейне без него будет сложно. Подыгрывай, когда просят. Тут не любят упрямых и дотошных. — Придётся полюбить, — не согласилась она, игнорируя его спонтанное желание поучать и играть на нервах. — Решительность тут не в моде. Наоборот… Вежливость, мягкость, — подцепив её руку, поднёс к губам и почти поцеловал; наблюдая за реакцией, в последний момент отстранился, усмехнувшись её накрапывающей злости, — осторожность. Не хочешь быть леди? — Сестре своей предлагай, — со скукой выдернула она руку.       Лини вернул такую же кривую усмешку, как у неё. Настаивать не имело смысла — если первые намёки она прожевала, то теперь перехотела подпускать к себе вовсе. Жаль. Фокус с монеткой можно было повторить, в этот раз уронив её глубоко в складки юбки. — С судьёй так не подружишься, — шутливо пожурил он, — такта не хватит. Зато очаровать… Может, и сможешь. Пока рот на замке держишь. — Я не просила советов, — начала она злиться по-настоящему. Пожалуй, задело — как Лини того и добивался. Но он был довольно мягок и не хотел давить, всего лишь подразнить немного. А ещё понаблюдать — как велели. Когтистая кисть никогда не гладила, но подзывала к себе жутким изгибом довольно часто, и он становился и раболепен, и, наоборот, излишне горделив — хвалить кисть всё же умела. Так что он решил извиниться — и сделал это, потому что, наверное, хотел этого и сам. Люмин, однако, уже успела заметить, что он, как и всякий замышляющий решения дальше, чем на один шаг, невольно задумался особенно сильно и от поверхностного изменения вокруг даже не шелохнулся — и поставила галочку напротив «не так уж часто прощать». Потом галочка появилась и у «не прощать вовсе». Его псевдоволшебный бардак внутри фургона она покинула с желанием поменьше общаться и с Лини, и с его семьёй… и, разумеется, с главой его семьи. Раз уж «леди» так хотела, могла пообщаться лично. Шпионаж — какой-то детский сад. Интриги уже порядком надоели. Надоела Навия с её показным оптимизмом. Надоел треклятый Ризли, после одного-единственного благого дела имевший привычку впадать в крайнюю степень лени, пока не понадобятся ну совсем уж экстренные меры. Надоела Клоринда, вечно считающая, что все обязаны быть серьёзны. Возможно, из-за Ризли — тут её журить Люмин не могла. Кроме того, это даже вызывало у неё усмешку — может, по причинам сугубо личным предпочитала она как раз таких, как Клоринда, только в мужском обличии. Но суды… Суды надоели Люмин с первого взгляда — даже если она внутрь ещё не успела попасть. Плаксивая рухлядь вместо судьи. Отвесить бы ему пощёчин — витает в своём мирке…       Паймон заметила, что Люмин злится — она цепляла носками ботинок камни мощëной булыжником площади, а потом перестала извиняться, если кого-то толкала по дороге. Вряд ли причина была в Лини или в очередном факте слежки.       На мыслях про мирок Люмин смягчилась, вспомнив, как поступала сама. Приходилось долго уговаривать собственную душу затихнуть и не волноваться. Решение должно было быть взвешенным — и песок на его чаше подсыпался по одной крупинке. Любое волнение их бы сдуло. Бесстрастность — закон правосудия, и если ему так легче… Нет, всё равно нет. Судья тоже не из числа знающих ответы. Ещё и тряпка… Серьёзный мужик, но терпеть её…       Люмин брезгливо поморщилась. Отвратительная, при этом поразительная по уровню наглости — Фурина взволновала её вплоть до собственной злости. Возможно, внутри кольнуло завистью — так изумительно притворяться, жить лишь тем, как облапошить других… Достойно если не уважения, то хотя бы восхищения навыком. Звёздная лгунья так не могла — когда Люмин уличали во лжи, она начинала говорить правду — из желания хоть как-то сохранить авторитет. Фурина из лжи создавала новую ложь и обрастала ей так виртуозно, что не верилось, как её образ до сих пор не рухнул, каждый раз разный и не сходящийся ни в одной детали. Сама Фурина в свою очередь взаимно возненавидела Люмин. Обманщица обманщицу видит издалека — и то безумное количество реальных, правдивых подробностей, которыми Люмин щедро сдабривала свою ложь, в равной степени и абсолютно взаимно выводило Фурину из себя.       «Лгать надо вдохновенно, — говорила она, — не отвлекаясь на скучную реальность.»       Для кого-то ложь была жизненной сказкой, бытовым условием… Для Люмин она стала некоторым дозволением в угоду своему комфорту — потому что она никогда не врала в том, что касалось бы благополучия других людей — лги только о себе, и то, не везде. Так проще держать легенду под контролем. Соври она о своих знаниях, она бы предала собственную любовь к их накопительству. Соври она об умениях — значит, никакого в душе уважения к труду, что в корне неправильно. Так что врать ей оставалось либо о прошлом, либо о том, что её вечер очень занят, когда она никого не хотела видеть, и что очень свободен, когда видеть кого-то хотелось особенно сильно. Впрочем, таких людей — и не совсем людей — было бессовестно мало. В Фонтейне таковых не было вовсе.       Горы отсюда не видно — тонут себе в тумане горизонта. Кто-то, кто знал её так плохо, но вместе с тем и так хорошо, был там, а не здесь.       Она усмехалась себе, в мыслях вспоминая, как Архонту тех мест тоже вздумалось за ней шпионить, а его посыльный не стал. Однако шпионил для себя самого, и его жёлтые горящие глаза таращились из тьмы то близко, то далеко — если она не видела, то всё равно предполагала. Сяо её не разочаровывал. Иногда она смеялась и шутила в ночь, что он как коза на привязи, ходит по окружности вокруг колышка, а к центру не подходит. Дальше всё зависело от него. То оскорбится, то, наоборот, подойдёт, наконец, не улыбаясь, но ожидая… чего-то. А может, ждёт только тех случаев, когда… Ну… Когда сначала улетишь в ледяной пруд по грудь, а потом сохнешь у костра и дрожишь, как мокрая псина. Или ноги в чëрт знает каких развалинах пропустят ступеньку, и вот уже летишь лицом на камни, но тут тебя поймают и обратно толкнут, и ни «здравствуйте», ни «до свидания». Общаться выше его достоинства?.. Впрочем, не такая уж проблема.       Притворяться с ним не надо. Ничего вообще не надо. Достаточно взаимного уважения и интереса. У всех прочих первых встречных на весь интерес уважения не набиралось и капли.

***

      «Кто-то ещё?»       Сяо нахмурился от странных вибраций вокруг, но не перестал промакивать тряпкой клей — если зазеваешься, он пропитает бумагу слишком сильно и испортит фонарь. Тем не менее, наспех протерев, он откинул тряпку и поднялся, удивлённый, подошёл к краю и глянул с парящего утёса вниз. Пришлось даже прищуриться, ведь гостевая усадьба пряталась в бамбуковой чаще довольно далеко даже для его глаз.       Сначала он услышал шорох ткани. Его было как-то подозрительно много — как будто обладатель одежды из этой ткани, если это, конечно, была одежда, а не простые рулоны в руках, свёртки или мешки, был завернут во столько слоёв, что инадзумская мода покажется лёгкой и летней. Сяо услышал, как трепещет на ветру каждая оборка, как скрипит в локтях гладкий сатиновый пиджак, как гремят цепочки на шее и бьются о ключицы, перекрытые накрахмаленной хрустящей рубашкой — потом поморщился, подумав, что шуршит так каждый слой, вплоть до нижнего белья, и одни кружева цепляются за другие, сверху их накрывают третьи и прячутся за четвёртыми… Подстегиваемый воображением, он быстро вспомнил, как мягкая впадинка у Люмин на груди была однажды перекрыта полоской такого же кружева. Потом, потратив пару секунд на переосмысление, подумал, зачем она там вообще. Ещё пара секунд ушла на лёгкий стыд от возникшей привычки к таким мыслям — и если рядом с ней он бы покраснел до ушей, то, предоставленный сам себе, особо им не противился. Пока остаются только мыслями, ничего страшного.       Маленькая синяя точка. Рядом маленькая белая и ещё одна, но сильно меньше. Белые шуршат знакомо, синяя скрипит то кружевом, то пиджаком.       Фурина была шумна, жеманна и суетлива. Он с усмешкой разглядел, как Люмин на пару с Паймон пытаются вежливо загнать её в дом, пока она не позволяет к себе приблизиться из-за слишком быстрых шагов. Осматривает всё, что видит, критикует себе под нос… Люмин надоело терпеть, уперев руки в бока. Рукой за локоть она вцепилась и потащила Фурину за собой в усадьбу. Паймон протиснулась в закрывающуюся щель двери, та за ними стремительно сузилась, и негромко до ушей долетел лязг металлического кольца-ручки.

***

— Кто это? — не здороваясь, спросил Сяо, услышав, как Люмин спрыгнула с камня выше, на котором разместила телепорт, устав залезать на парящий остров каждый раз.       Паймон, помнится, её подбесила, шутя, что выглядят её неказистые чайные постройки не иначе как путь до сундука, только вот сундука наверху никакого нет. Люмин сконфуженно согласилась, позакатывав глаза от шуток про Сяо, но для антуража пристроила-таки там пустой сундук… Потом забыла про него, потом, вспомнив, открыла. Нашла там щербатый от строгания по дереву нож и пару светящихся камешков кор-ляписа. Потом там появились и клей, и рулон бумаги, и красноватая по дереву морилка с задубевшей кисточкой, и она поняла, что сундук тут траву давит не зря. — Она тебе не понравится. Мы с ней еле ладим. — Поэтому она здесь?       Он проверил на просвет, как приклеилась бумага. Удовлетворившись, вновь осторожно собрал тряпкой выступивший сквозь неё клей. — Именно поэтому. Хоть какая-то от чайника польза.       Сяо хмыкнул, оставив при себе язвительный комментарий, как эту пользу она проверяла на нём. Потом усмехнулся, потому что она, кажется, догадалась, о чём он подумал, и легонько ткнула локтем в спину. — Она хотя бы не одна? — спросил он, чуть пригнувшись, уворачиваясь, и продолжил клеить. — Одна, — задумалась Люмин. — Думаешь, ей будет скучно? — Тут было скучно даже мне, — вздохнул он, — не мучай людей, прошу. — Тогда позову ещё кого-нибудь… — тут Люмин отвлеклась, глядя из-за плеча на фонарь. — Какая красота, покажи!       Он кивнул головой в сторону золотого цуйхуа, корнями наполовину вылезшего из парящего острова и облепившего камень, издали напоминая сердце, оплетëнное жилами. На его ветви, просыхая, качалось два таких фонаря, ещё не зажжённых и в листве почти незаметных. Люмин встала, прикоснулась к одному — фонарь легонько закачался, показав на миг своё донышко, куда ещё не привязали кисточку.       Она хихикнула, подумав, что ему в самом деле очень скучно, раз занимается чём-то подобным. Потом она улыбнулась, смотря на его прямую спину и на проглядывающий в разрезе зелёный рисунок на лопатке. Раз уж захотел украсить этот «дом», кто она такая, чтоб мешать? — А говорил, не пряморукий, — присела она рядом, собирая носом еловый запах низкорослых деревьев и тепло прелой земли там, где цуйхуа продырявил камни корнями.       Сяо ничего не ответил, продолжая клеить. Потом она спросила, кого позвать ещё, чтоб с Фуриной сдружиться, Сяо попросил описать её, и Люмин долго подбирала слова, метаясь между уже знакомыми ему образами Фишль и Венти, добавляя что-то от Ху Тао… Потом рассказала и о Нëвилетте и их связи, и Сяо медленно кивнул, складывая в голове то, чем могла и не могла Фурина ей понравиться. Потом, наконец, Люмин сама дала себе подсказку, вспомнив, что та любит чай с пирожными… И пусть пирожные явно больше чая… — Придумала! Чайный мастер — отличная пара. — Танцор? — Ка Мин? Если бы. Она посчитает его скучным болтуном, — смутилась Люмин, — я же посчитала… А вот ваша надутая…       От него раздался смешок. — Она же тебя тоже не любит. — Бабка-то? — закатила Люмин глаза. — Да я старше вас всех вместе взятых, и то, каждый встречный начинает учить меня жизни. — По ней не скажешь, но она любит смертных чуть ли не больше всех нас. — С занудами сложно, — зевнула Люмин. — Я не хочу такой становиться.       Он фыркнул, совершенно не представляя и её старость, и свою собственную. — Она знает очень много, — покачал он головой. Светлые среди тёмных прядей раздуло, когда он решил подуть из пальцев ветром. — Порой я удивлялся, как столько легенд вообще выходит у кого-то запомнить. Твоя гостья — болтушка? — Ещё какая. — Тогда зови. Двух зайцев, сама знаешь… Она не откажется взглянуть на чайник изнутри.       Люмин покосилась на его столик, который сама тут и поставила, пробежала глазами по инструментам, потом посмотрела, как сосредоточенно он строгает рейки, и подумала, что видит перед собой рукотворное чудо.       Ей не очень-то верилось, что именно привязанность толкнула его на созидание — в конце концов, жизненный путь говорил, что случаев тысячи тысяч, а тех и того больше, и каждый уникален: где-то любовь создавала, где-то обирала до нитки, а где-то одно сменялось другим, резко или постепенно. Одно, однако, было неизменно — если созидание внутри жило, любовь всегда доставала его наружу. Не закрывая глаз, Люмин легко представила, как скоро все ветви будут увешаны фонарями.       И нет, ему не было «настолько скучно».